Гарь - Глеб Иосифович Пакулов

Подумал воевода и сказал последнее слово:

– Через волок на Иргень волочиться, а там, приев запасы, сюды вспять тянуться негоже. Будем зимовать здесь. По весне перетащим запасы иргенские, и буде не нашествуют маньчжуры или кто их там разберёт, двинем в запределье лечь костьми за волю царя российского.

Не посмели перечить старому воеводе, решили зимовать. И пришла она, зима, с долгими вьюгами, снег выпадал редко, да его тут же уносило частыми буранами, а залёгший кое-где по разлогам присыпало ржавой пылью. Сам Пашков затворился в хоромине и не казал глаз, переложив заботы на сына. Еремей, жалостливый человек, не умел быть рачительным, и к середине зимы всякий харч был изведен. Тогда казаки, испрося позволения, стали ходить артелями за козами или что там подвернётся. Но вольное зверьё редко подпускало на пищальный выстрел, а если подстреливали, то Большой воевода часть добытого мяса забирал себе. Роптали казаки, слыша, как в его хлевине помыкивала корова, кудахтали куры, бегала по двору отъевшаяся на крысах рыжая кошка, а казаки бродили, еле передвигая ногами, умерших хоронить не было сил – складывали за стеной острога.

И Аввакумово семейство, как ни исхитрялось растянуть до весны два мешка ржи, подмешивая к натёртой ручным жерновом муке берёзовую кору, осталось и без той скудной пищи. И уж не страшились глаза протопопа глядеть на истончившихся ребятишек, а они, всё-то понимая, не плакали, жались к матери, слушая её бесконечные сказки, обязательно со счастливым концом. Как-то спросила:

– Што там дальше-то будет, Петрович?

Виновато глядя на Марковну, ответил:

– Жисть будет. Как забыла? И тут и тамо – жисть.

– Паче нонешней, батюшка? – потянулся к нему Прокопка.

– Па-а-че, сынок. Как не паче – в раю-то завсегда тёпло, палаты высоки, а в них на столах всё бело настлано, и блюда с брашнами стоят.

– И мы вместе будем тама? – робко спросила Агрипка?

– А то как-же, вместе нужу терпели, как же врозь. Вместе.

– А и воевода тамо будет?

– Нет, девонька, – успокоил её Аввакум. – Туды щель больно узкая. Не проскочит Пашков.

Холодно было в землянке, морозный куржак обметал углы и потолок, печь каменная, сложенная Динеем с Акимом и ладно обмазанная глиной, выстыла, пустой котёл с торчащими из него ложками стоял на ней, да еще один котелок с хвойным отваром, подёрнутый ледком.

– Схожу в лес, дровишек насеку, – пообещал Аввакум, взял топор, заткнул за кушак.

Тут и помощничек Иванка засобирался. Ему и одёжку вздевать не надо, прозябал в землянке, укутанный во всё, что мало-мало грело. Выбежал вслед за отцом и тоже впрягся в верёвочную лямку.

Притащились с санками в лес, но вблизи от острога все годные для топки сухостоины были вырублены. Стали углубляться, шагая по колена в снегу, от лесины к лесине. Аввакум простукивал их обухом топора, определяя на стук – годна ли. Отошли далёконько от острога и заприметили годную. Подошли и увидели под сухостоиной клочья шкуры и обглоданные волками конские кости. Знать, недоглядели коноводы, коняга утянулся в лес покопытить из-под снега траву да и попал в волчьи зубы. Насытилось зверьё до отрыга, или кто спугнул, но уход их был не поскоком, а след в след. Спокойно удалились.

– Вот и про нас гостинец, сынок. – Аввакум вынул из-за кушака топор, взглянул сверху на Ванюшку. Сын смотрел на него вопрошающе, не мигая опушенными инеем ресницами, устало взахлёб дышал. Понимал протопоп смущение парнишки и потому медлил.

– Скверно ясти… батюшка? – выдыхал с морозным паром Иванка. – Не срамно?

– Бог нас навёл, почто ж скверно? – глядя на конскую голову с обгрызанными губами, с растрёпанной челкой, спадшей на белые от мороза глаза, на бусины крови, спелой клюквой раскиданной по снегу. – По нужде не грех…

Топором разделали остов, наскоро обглоданный волками, кости склали на санки, сверху заложили насеченными тут же дровами и поволокли тяжелый возок, поспешая обрадовать домашних.

И обрадовали, когда с охапками розовых сочных костей ввалились в землянку. Пока Марковна с детьми охали и ахали над нечаянным гостинцем из лесу, Аввакум с ведром сходил к проруби на Нерчу, принёс воды. Иванка тем часом натопил печь, от тепла потемнел, истаивая, куржак по углам землянки, закапало с потолка. Но скоро забурлил на распыхавшейся печи котёл с плотно упиханными в нём нарубленными рёбрами и мослами, ноздри ждущих щекотал, вызывал истому сытный запах редкого теперь варева, запах жизни. А тут, кстати, подвернулся Диней, задёргал носом, уставясь на булькающий котёл, и, улыбаясь, выволок из-за пазухи пухленький узелок с порушенным и отвеянным от мякины овсецом.

– Ну, гулям! – сказал и сыпанул в варево две горсти, чуток замешкался и добавил еще. – А чё? Бог троицу любит!

Сварилась похлёбка, Аввакум вынес котёл и глубоко утопил в снег, чтоб быстрее охладился. Тут же приплелась на запах единственная в остроге собачонка, уселась напротив, глядя слезящимися глазами на котёл, тоненько выскуливала, поводя запавшими боками. Это была не из Братского острога маленькая спасительница, а рослая, белая в черных пятнах собака. И наезжающие буряты её своей не признали. По всему – скрывалась она в лесу после пожога острожного, да вот дождалась своих и пришла.

– Будут тебе костки, – пообещал. – Пожди, бедненькая.

Съели-выпили сытный навар, выскребли ложками овсяную жижицу, обглодали кости, изжевали хрящи. Сидели, разморённые горячей похлёбкой, жаром от печи, молчали, клонило в сон. Казак Диней встряхнулся, оглядел посоловелыми от еды глазами клюющее носами семейство, тронул Аввакума за руку, зашептал, улыбаясь:

– Вишь, как дружно карасей удят?.. А я, батюшка, пошел, надобе с Акимом до сумерек по следу вашему сбегать, да что осталось там прибрать.

Аввакум смахнул в чашку со стола косточки для собаки, вышел следом.

Долго тянутся голодные, промёрзлые дни. Из приплывших до Нерчи трёхсот сорока человек всяко умерло более сотни, да и продолжали помирать каждый день. Вконец оголодавшие люди жевали мох и траву, ободрали вокруг все берёзы, добывая из-под бересты съедобную болонь. Коней, пасшихся на подножном корму, драли волки и медведи, и их перестали гонять в лес, заперли в остроге, подкармливали скудно припасённым сенцом. Нагулявшие за лето и осень жир на добрых травах лошади тощали, но кобылицы в свой час разрешались в страшных муках хилыми жеребятами, да и тех, не дожидаясь естественного выхода, казаки, крестясь и плача, выдергивали «не по чину, лишо голову