Гарь - Глеб Иосифович Пакулов

С такими-то грустными вестями тронулся протопоп далее в ссылку. Ехали куда как весело: целый отряд казаков во главе с Акинфовым, что направлялся на смену енисейскому воеводе Пашкову, сопровождал заскучавшее семейство, обласканное было Симеоном. По дороге Акинфов велел казакам петь лихие песни, стучать в тулумбасы да иногда палить из пищалей. Весёлый был человече.

Афанасий Филиппович Пашков, енисейский воевода, правил здесь уже пять лет. Заносчивый правнук выехавшего из Польши при Иване Грозном шляхтича Григория Пашкевича был чванлив и не терпел поперечных слов. В Сибири развёл бурную деятельность, всяко стремясь пополнять царскую казну, но и о себе не забывал, откладывал кое-что на старость. Будучи деловитым и расторопным, он не жалел себя и людишек, правдами и неправдами без затрат царской казны добротно поправил острог Енисейский, обнёс его высокой стеной из лиственничных брёвен с башнями глухими и проезжими, построил двести судов-дощяников для предполагаемой большой экспедиции на Амур в Дауры князя Лобанова-Ростовского, разведывал пути в Китай, дважды посылая туда отважного Петра Бекетова, с коим держал многолетнюю дружбу. Много сделал Пашков для прирастания к России новых земель, одначе не упускал при случае и личной выгоды: занимался ростовщичеством, безбоязно отбирал для себя товар у купцов. Огромные хоромы его были плотно утолканы всяким разным красным товаром, да и подвалы и подклети не пустовали. Подумывал, и резонно, старый землепроходец, что воеводствует последний срок, а там в Москву на заслуженный отдых и тихое житьё. Заслужил, недаром имел ещё от царя Михаила Федоровича лестные грамоты и большой «Угорский золотой» – наградную медаль за прилежное усердство. Но дело осложнялось тем, что Лобанов-Ростовский был отозван на царскую службу в Польшу, а надёжный Бекетов внезапно помер в Тобольске. Это и тревожило Пашкова: кому ехать исполнять царское повеление в Дауры.

И не зря тревожился: в новом указе, коий привёз Акинфов, было приказано ехать ему, Пашкову, человеку, хорошо знающему тамошние места. В подробном наказе на новое даурское воеводство Афанасию Филипповичу предписывалось любым изворотом, а паче ласкою привести под государеву руку даурского князя Левкая и всех прочих землиц князьков в «вечное холопство», собрать великий ясак мягкой рухляди, особливо белками и соболями, проведывать про серебряную руду и про медь и про олово, а также умело и хитро высматривать, есть ли по Шилке-реке и по иным рекам пашенные добрые места, а там, где глаз и красота подскажут, выстроить надёжный острог, а в нём большую церковь с двумя приделами во имя Алексея – митрополита, да Алексея – человека Божия, да иметь с собой двух попов и дьякона, коих с особой грамоткой пошлёт к нему в отряд Симеон, архиепископ Тобольский и Сибирский.

Вот с этой грамоткой и указом государевым пошел Акинфов в хоромы Пашкова с двумя попами и дьячком – представлять воеводе светскому воевод Христовых. Хоромы Пашкова видны издалека, высоченные, под островерхой, на северный манер, крышей, чтоб обильные снега не залеживались на кровле, а сползали наземь, на высоком подклете, с крытым двором, где всё было под рукой – и конюшня, и погреба, и стайки для живности, и съезд на улицу с сеновала, и тут же под навесами утварь всякая: телеги, кибитки, добротная кошевая, сбруи.

Пока толкались у крепких ворот на два раскрыла, пока перекрикивались с дворней – дома ли да в здравии воевода – он сам вышел на красное крыльцо в накинутой на плечи козьей дохе, всмотрелся в пришлых, почесывая горло под седой бородой.

– Ну, заходите, гостюшки дальние, дорогие! – пригласил, острыми глазами разглядывая Акинфова. – Давненько жду добрых вестей.

Поклонились гости хозяину, пожелали здравствовать многие лета. Пашков повернулся к ним широкой спиной и, чуть прихрамывая, повел в дом, рассадил за столом и, не спросив, голодны ли с дороги, нетерпеливо похлопал по столу ладонью, мол, выкладывайте, с чем посланы.

Акинфов подал бумаги и простецки, еле утаивая улыбку в красных, будто нацелованных, губах, глядел на немолодого уже Пашкова, любопытствуя откровенно, чем бумаги утешат старика, так как давно знал их содержимое от московских писарских проныр.

Пашков с хрустом взломал печать царскую, вгляделся на просвет в окне в немецкую бумагу с водяным на ней оттиском шута в дурацком колпаке, с бубенчиками по воротнику и, отставя её на вытянутую руку, прочел раз, потом, прищурив глаз, ещё раз прочел бумагу, которую за впечатанного в неё шута московские приказные крючки прозвали «дуркой», сбагровел лицом и накалил глаза белым гневом. Но выходу гневу не дал, медленно, очень медленно отложил указ и, обиженно сопя, прочел грамотку Симеона, всхрапнул от спазм в горле, спрятал письма в отделанную ракушками шкатулку и отвердевшими губами изрёк:

– Волю цареву, как и гнев Божий, принимать надобно безропотно… Иди, боярин, в избу воеводскую, разберись с делами, с рухлядью, да там много всего. Ты, как разумею, впервой садишься на воеводство?

– Впервой, Афанасий Филиппович, – заметно оробев, с поклоном ответствовал Акинфов. – Тяжкое дело сие, как скажешь?

– Впрягись с умом – потянешь, – глянул на него, как проткнул взглядом, Пашков. – И помни: кто спит долго, встаёт с долгом. В аманатской заложники сидят, с них глаз не спущай: они тебе и казна и ласка царская. – Посмотрел на протопопа, на попа Леонтия, на хилого дьякона Феодорита. – Этот… Аввакум, и не поймешь, каво делать с ним и кто он таков. То в Тобольск наряжают, то в Якутию, а теперь и в Дауры идти велят. Ну да, здоровый дядюшка – выдюжит, да Леонтий тож, а дьякона своего возьму. Этого Феодорита у себя оставь. Мне лишней обузы не надобно, хилой гораздо, помрёт в первый же брод. Иди, боярин, я следом притащусь.

Поднялся, задумчиво постоял над столом и тяжело, осутуленно уковылял в боковую комнату.

Всю зиму свозили в Енисейск из одиннадцати сибирских городков и острогов большой провиант для войска, которого набралось у Пашкова вместо трёх сотен аж пятьсот двадцать человек. Дощаники огрузли под мешками с мукой, рожью, толокном, довольно было припасено огневого зелья: пороху пятьдесят пуд да свинцу сто пуд в чушках, и жалованье на всё войско держал при себе, как и сто ведер горячего вина. Даже две медные пушки-голландочки установил.

Строг был Афанасий Филиппович, всевидящ и злопамятен. За всякую нерасторопность