Память сердца - Александр Константинович Лаптев

– Значит, подписывать не хочешь…

Поднимается со стула, хватает меня за шиворот и ведёт к стене.

– Стоять и не двигаться!

Так я простоял у стены всю ночь.

Утром в кабинет на допрос привели мужчину лет тридцати пяти. Вопросы следователь задавал точно такие же, как мне. Потом даёт ему протокол на подпись. Тот не подписывает. В кабинет вошел сотрудник НКВД, стал крутить ему руки, давить пальцем на глаза. Мужчина кричит от боли, а следователь приговаривает:

– Если не подпишешь, завтра приведём сына, жену, отца и брата…

– Я не преступник! – хрипло говорит допрашиваемый. – Ничего не знаю. Ничего не делал плохого. Работал честно. Планы всегда выполнял.

Два раза его уводили. Снова приводили. Били, шантажировали, но от подписи он отказался.

В кабинете никого. Я всё ещё стою у стены. Креплюсь, хотя отёкшие ноги уже не держат. Сил больше нет. Я падаю на пол. Появляется сотрудник, поднимает и кричит мне:

– Встал быстро к стене!

Я пытаюсь подняться, но одеревеневшие ноги не слушаются. Подходит второй. Вдвоём берут меня под руки, волокут из кабинета, потом по коридору, вниз по лестнице, с размаху бросают на пол в КПЗ. Я больно ударяюсь головой. Лежу, ничего не соображаю. Голова чугунная. Во рту пересохло. Хочется умереть. Слышу, кто-то спрашивает:

– Подписал?

Не открывая глаз, отрицательно мотаю головой.

– Ну и зря. А я подписал. Все подписывают.

Мне не до разговоров, а он лезет с расспросами.

– Вы узнали секретаря Красноярского крайкома?

Я молчу. Открываю глаза. Передо мной плюгавый мужчина средних лет. Смотрит заискивающе. Спрашивает снова:

– Вы Эйхе знаете?

– Знаю. Это секретарь Западносибирского крайкома, – сказал я и отвернулся, догадавшись, что передо мной провокатор.

Через час я снова был у следователя.

– Так ты знал секретаря Красноярского крайкома партии?

– Нет.

– Как нет? А в камере говорил, что знаешь!

– Я раньше работал в Западносибирском крае, а он тогда был секретарем крайкома.

– Значит, вы были знакомы?

– Нет, я же беспартийный. Ни встречаться, ни разговаривать с Эйхе мне не приходилось.

– Ты учился в Красноярске?

– Да. В пединституте.

– Знаешь профессора Шапиро?

– Видел его. Он читал нам лекции по педагогике.

– И что он говорил о политике, какие давал вам задания?

– О политике ничего не говорил. Заданий, кроме учебных, никаких не давал.

– Щукина знаешь?

– Знаю. Это заведующий нашего роно.

– Вы с ним часто встречались?

– Два раза. Первый раз в 1936 году, когда я получил назначение на работу, а второй раз во время аттестации учителей.

– Ты знал, что Щукин женат на бывшей жене белогвардейского офицера?

– Нет.

Следователь нажал на кнопку, и в кабинет завели Шарина – бухгалтера роно. Следователь спрашивает меня:

– Знаешь его?

Я ответил, что знаю.

Тогда он обращается к Шарину:

– Вы его знаете?

Тот отвечает:

– Знаю. Это завуч Унерской школы.

Следователь вдруг как грохнет кулаком по столу, как закричит на Шарина:

– Говори, что мне рассказывал!

И Шарин стал говорить:

– Таратина завербовал Щукин в Красноярске, ему было поручено руководить агитацией против Советской власти в селе, он – член штаба подготовки к вооруженному восстанию.

Я сначала не понял, а потом до меня дошло.

– Это ложь! – кричу. – Он врёт. Как не стыдно!

Шарина тут же увели.

Следователь снисходительно улыбнулся и говорит:

– Успокойся, Таратин. Это была очная ставка. Игра проиграна. Все твои товарищи признались, что состояли в контрреволюционной организации по Красноярскому краю. И все они показали, что ты был ее членом.

Больше он допрашивать меня не стал, только посоветовал подписать протокол. Но я отказался. Стою, молчу, устал говорить одно и то же. Ноги отекли ещё больше, нет больше сил стоять. Хотел переступить и не смог, упал. Подошли двое, поволокли в КПЗ, а оттуда на санях отправили в тюрьму.

На допросы из тюрьмы водили обычно ночью, при этом не давали не только пить, но и спать. Так вот не поспишь пару ночей и становишься как чумной. С допросов люди возвращались искалеченными, полуживыми, многие – морально сломленными. Сидели со мной два брата – рабочие Канского завода, оба комсомольцы. Старшего допрашивали двое суток без перерыва. Когда он вернулся в камеру, его было не узнать! Он поседел, лицо отёкшее, рот искровавлен… Он не выдержал пыток и подписал ложный протокол. Потом не находил себе места, переживал за свою слабость, плакал и говорил: «Мой дед – участник Гражданской войны, сражался за Советскую власть. Был дважды ранен, награжден двумя орденами Красного Знамени. Партийный работник. А теперь его обвиняют в шпионаже и измене Родине. А нас заставляют клеветать на деда. Отец наш погиб в Гражданскую в армии Блюхера. Нас воспитывали дед с мамой. И вот…»

Младший брат не вернулся в нашу камеру. Как мы потом узнали, его сильно били, надев смирительную рубашку, затем бросили в КПЗ, где он пролежал трое суток. Ему стало плохо. Тогда его положили в тюремную больницу. Но и там не давали покоя: приходил следователь и с помощью угроз добивался подписи. Парень плюнул ему в лицо и ударил его ногой. Разъярённый следователь выхватил наган и пристрелил его прямо на кровати. Об этом мы узнали позже, когда к нам в камеру пришел человек из тюремной больницы.

Сфабрикованные протоколы на сидящих в тюрьме подследственных подписывали многие: одни из-за трусости или малодушия, другие – попавшись на удочку провокаторов или следователей, обещавших свободу, третьи – не выдержав физических мук, четвёртые – в полусознательном состоянии после пыток. Некоторые после допросов сходили с ума. В большинстве случаев это были старые партийные работники и партизаны, которые своими руками завоёвывали и устанавливали Советскую власть. Были и такие, которые, вернувшись с допроса, избегали разговаривать и смотреть на людей. Они подписали протокол, даже не прочитав, что там написано, и соглашались наговаривать ложь на своих товарищей, чтобы спасти себя.

По тюремной азбуке, которую мы освоили довольно быстро, я узнал, что первым из наших, саянских, протокол допроса подписал Шарин. Не выдержали избиений, пыток и шантажа молодой учитель Вылегжанин и секретарь райкома комсомола Авдонин. Его отец Александр Васильевич – старый коммунист, бывший партизан – ничего не подписал, его сильно избили, потом забрали из камеры и перевели в тюремную больницу.

Вскоре меня привели в кабинет начальника НКВД. Стою, молчу. И начальник молчит. Затем закуривает папиросу и медленно прохаживается по просторному кабинету. Смотрю на стол, покрытый зеленым сукном, на папку, лежащую на нем, и думаю: «Наверное, он хочет меня отпустить». От этой мысли сердце мое радостно забилось.

На столе