Боратынский - А Песков

Тебя я некогда любил, И ты любить не запрещала; Но я дитя в то время был — Ты в утро дней едва вступала. Тогда любим я был тобой, И в дни невинности беспечной Алине с детской простотой Я клятву дал уж в страсти вечной Алина! чрез двенадцать лет Все тот же сердцем, ныне снова Я повторяю свой обет. Ужель не скажешь ты полслова? Прелестный друг! чему ни быть, Обет сей будет свято чтимым. Ах! я могу еще любить, Хотя не льщусь уж быть любимым. Ужели близок час свиданья! Тебя ль, мой друг, увижу я! Как грудь волнуется моя

Тоскою смутной ожиданья! Что ж сердце вещее грустит? Что ж ясный день не веселит Души для счастья пробужденной! С тоской на радость я гляжу: Не для меня ее сиянье! И я напрасно упованье В душе измученной бужу. Я наслаждаюсь не вполне Ее пленительной улыбкой; Все мнится, счастлив я ошибкой, И не к лицу веселье мне!

Полагаем, что не составит труда отличить напечатанное в начале года и в конце, а посему разборов и размышлений на сей счет не производим.

Итак, в декабре он уже твердо знал о себе: он поэт.

И год кончался надеждами, пирами, любовью, дружеством, стихами.

Но он был несвободен в себе. Свободу давал чин прапорщика — младший офицерский чин. 1820

И едва наступил новый год, как чин ему вышел.

ФИНЛЯНДИЯ

Les marais finnois ont des miasmes qui analysйs chimiquement ont donnй des rйsultats en azot et hydrogиne bien ressemblantes а ceux du Lethй, et dиs lors, l'oubli s'explique tout naturellement. D'une lettre particuliиre {5}. О память сердца! Батюшков

Наблюдения погоды. Генварь 1820

4 Воскр.

утро полдень

вечер

— 12°

— 9,1°

— 10,6°

Ю.В.

пасмурно и слабый снег

5 Пон.

утро полдень

вечер

— 17,1°

— 16,5°

— 18°

В. слабый

местные облака

" — "

пасмурно и тонкий туман

6 Вт.

утро

полдень

вечер

— 22°

— 21,8°

— 25,4°

С.З. слабый

В. очень

слабый

C.B.

пасмурно, потом

ясно

тонкие местные

облака

ясно

7 Середа

утро полдень

вечер

— 18,8°

— 13,3°

— 12,1°

умеренный

В. умеренный Ю.В. умеренный Ю.В.

местные облака пасмурно

пасмурно

8 Четверг

утро

полдень вечер

— 7,8°

+ 0,5°

+ 0,8°

умеренный

Ю.В. сильный

Ю. сильный Ю. умеренный

пасмурно и

мелкий снег

пасмурно пасмурно и

9 Пятн.

утро полдень

вечер

— 11,5°

— 5,8°

— 6,1°

Ю.З. сильный 3. сильный

Ю.З. сильный

дождь

местные облака местные облака

ясно

Термометр Реомюра [1° по шкале Реомюра равен 1.25° по шкале Цельсия.] Ветер Состояние атмосферы

Такой погодой провожал Боратынского Петербург. Он был произведен в унтер-офицеры (по-старому: в сержанты) и переведен из гвардии в армию. Словом, чин ему вышел, но не офицерский.

4-го генваря его выключили из списков лейб-егерей, следующую неделю составляли формулярный список, аттестаты о жалованье и месячном провианте, а 11-го генерал Бистром рапортовал по начальству: "По предписанию бригадного командира Его Императорского Высочества и великого князя Николая Павловича от 3-го числа сего генваря за № 15 во исполнение Высочайшей воли Его Императорского Величества переведенный из командуемого мною л-гв. Егерского полка рядовой Евгений Баратынской в Нейшлотский пехотный полк унтер-офицером с следующими об нем бумагами отправлен в оный полк".

Нейшлотский полк квартировал в двухстах сорока верстах от Петербурга — в Финляндии, в городе Фридрихсгаме и окрестных селениях — там, где работники купца Суханова выламывали для Исаакиевского собора колонны из цельного гранитного камня.

Почему именно Нейшлотский полк стал местом ссылки Боратынского — понятно: командиром нейшлотцев был подполковник Егор Лутковский, не просто хороший человек, а, что самое главное, — добрый родственник Боратынских. Ясно, что не император Александр и не бригадный командир великий князь Николай Павлович указали Боратынскому место в Фридрихсгаме. Это нижестоящее начальство, вследствие неких неизвестных нам ходатайств, представило Николаю Павловичу Нейшлотский полк как место высылки Боратынского, а тот удовлетворенно подписал приказ. А вероятнее всего, сам Боратынский подавал прошение о переводе туда лишь стало известно, что о скорейшем производстве его в прапорщики говорить рано. Император Александр вообще не имел обыкновения жаловать сразу офицерским чином тех, кто угодил по его повелению в солдаты (быв отдан или поступил сам — неважно) — для начала их делали унтерами, и уже по вторичному (через год-другой) представлению они получали прапорщицкие погоны. Другое дело — все Боратынские могли надеяться на то, что удастся миновать унтерство. Но тщетны были надежды — у нашего милостивого монарха насчет всех разжалованных была особенная злопамятность.

Не вполне понятно другое: зачем вообще понадобилось переходить из гвардии в армию? — Вряд ли из-за какой-нибудь новой истории. Может быть, наш милостивый монарх выразил сомнение, приличествует ли разжалованным в солдаты жить в столице, служить в гвардии, да еще нести караулы во дворце? А уж в какой именно провинции и кого отныне будет караулить новоиспеченный унтер-офицер, императору было все равно. Вряд ли он знал о родстве командира нейшлотцев и рядового лейб-егеря и уж, конечно, не мог вообразить, что Боратынский во Фридрихсгаме окажется вовсе свободен от службы, ибо от строев и караулов его вполне убережет Лутковский.

* * *

Итак, три дня пути — и вы в царстве Одена, среди утесов, камней, озер, болот, мхов, суровых лесов и низких небес. Дик сей край. Леса стоят черные среди белизны: небеса завьюжены снежной пеленой, утесы, камни и прочая Финляндия — все под снегом; сомкнутые льдом воды не отражают небес, и бор не смотрится в их зерцало.

Петербург — Парголово — Белый Остров — Выборг — Урпола — Пютерлакс — Фридрихсгам — вот ваш путь.

Некогда Аврам Андреевич посетил эти края. Было это тридцать лет назад, во время войны со шведами. Но Боратынский не знал, что места эти могут быть освящены для него кровью сердца и памятью семьи, и эти места освящены были для него только тенью Оссиана. Здесь в думу важную невольно погруженный, Люблю воспоминать о сильных прежних дней, О бурной жизни их средь копий, средь мечей Не здесь ли некогда с победой протекли Сыны Оденовы, любимцы бранной славы? Развеял бурный ветр торжественные клики И все вокруг меня в глубокой тишине: Не слышен стук мечей, давно умолкли, бои. И ваши имена не пощадило время! Для всех один закон — закон уничтоженья.

Комната натоплена, в окно бьет ветер, как будто гость. Но гость нейдет, ибо неоткуда взяться в такую погоду гостю. День начинается за окном тем же, чем кончался вчерашний вечер, — белесым и быстрым снегом, снегом, снегом.

Природа везде одинакова: в Маре, в Подвойском, в Петербурге, и, где бы ни жил, снег всегда тот же. И тысячелетия пройдут, и исчезнут люди, и будет ложиться чистый снег на такой же чистый снег, и, наблюдая за ним сейчас, мы наблюдаем за тем, как бытие соединяется с небытием, земля с небесами, время с вечностью. Оттуда, из низкого квадратного окна, в упор глядит на нас ледяной взгляд белесых небес. Он пуст и всезнающ. В пространстве между этим взглядом и нашей душой нет иных преград, кроме нашей мечты. Не согреваемое мечтой, это пространство хладеет более и более с каждым порывом ветра и, забирая наше тепло, уносит его в ту вечность, которую мы видим ясно, но где нас не было и не будет. Между — должно что-то быть. Лучше если мечта, облеченная в гармонический звук, ибо любой другой звук хотя и способен остановить для души охлаждение этого пространства между, но… но ведь и вой — тоже способ спасения себя от леденящих небес.

Он не любил зимы. Зима сдвигала землю и небо в единую долину; тени, несущиеся меж облак, плыли туманною толпой за окнами, вдоль улицы. Он не видал никогда прежде ни одного финляндского озера, и сейчас они были скрыты льдом и снегом, но он бежал от зимы, и в феврале 820-го года "о каменистый брег дробящиеся воды" заглушали всплески вьюги, а в марте — "благоуханный май воскреснул на лугах". — В самом себе блажен поэт. Парят Поэты над землею и сыплют на нее цветы.

* * *

Боратынский стал первым из них, кто оставил Петербург не по своей воле. В мае вылетел из Петербурга Пушкин, в августе Кюхельбекер. Один Дельвиг был неизменен; он один и остался, проводив поочередно трех певцов.

События шли таким чередом.

В январе отправили Боратынского. "Горевали, пили, смеялись, спорили, горячились, готовы были плакать и опять пили… с чувством долгой разлуки обняли его и надолго простились".

Затем, в марте и апреле, в Петербурге вышел короткий скандал, имевший следствием высылку Пушкина и суливший неприятности им всем.

Герой скандала — Каразин Василий Назарьевич, харьковский дворянин, жительствующий в Петербурге. Некогда, во времена своей юности, при императоре Павле, Каразин собрался бежать за границу; был задержан; в Сибирь, однако, не попал. Едва Павла убили, Каразин представил молодому государю проект изменения всего вообще. Александр его приблизил, но ненадолго. Тогда он уехал в свою харьковскую деревню, однако после гибельного Аустерлица подал государю проект "О невмешательстве в дела Европы", за что попал на время под караул. Это была голова, созданная для учреждения благих начинаний. Формой его мышления был проект: проект оборонительной войны против Европы, проект реорганизации министерств, проект нового землепользования, проект изготовления съедобной пищи для армии, проект нового способа посадки картофеля, проект печения из дубовых желудей вкусного и здорового хлеба. В конце 819-го года Василий Назарьевич стал писать проекты по части изящной словесности. Для начала он решил соединить в одно два петербургских вольных общества — Вольное общество любителей словесности, наук и художеств и Вольное общество любителей российской словесности, полагая, что у людей, равно пишущих прозой и стихами, не может не быть единой высшей цели.