Пограничник - Павел Владимирович Селуков

– Дойду.

Чугуна я больше никогда не увижу. Ну, я еще не умер, поэтому, может быть, увижу, но вряд ли. Через три года он откроет точку с памятниками на «Северном», а еще через два года Олег Воронцов узнает о том, как Чугун надо мной издевался. Олег воспримет это очень болезненно и переедет Чугуна, как каток. Отберет у него бизнес, «мерседес» и статус. Бывшему бандиту придется устроиться на Силикатный завод водителем. Конечно, Чугун этого не понимает, но Олег оказал ему величайшую услугу, которую Олегу вряд ли кто-то окажет, настолько сильным и расчетливым человеком он стал.

Оля переехала ко мне мгновенно. Обычно зависимая от родителей, воспитанная в советском викторианстве, здесь она проявила деголлевскую твердость. Филиппики родителей по поводу моей человеческой несостоятельности, сведения о которой были почерпнуты ее отцом Леонидом Сергеевичем из пролетарских слухов, только ускоряли сбор чемоданов. В нашу семью она встроилась как недостающий пазл, и с разбега стала осваивать взрослую жизнь, будто мучительно засиделась в подростках. Она хозяйничала на кухне, мама учила ее печь торт «Наполеон», а она учила маму делать шоколадные маффины. Я раньше не ел такие, сунул в рот с противня, а внутри обжигающий шоколад, и выплюнуть жалко и не выплюнуть нельзя. На прикроватной тумбочке появились затейливые флакончики. Я видел подобные у Холли в фильме «Завтрак у Тиффани». Мне он понравился, очень светлый. Глядя на Олю, я понимал, что не люблю ее, как Машу, и не хочу, как Катю. Не было во мне никакого разрыва аорты, но была спокойная нежность, и, самое главное, я знал, что она меня не предаст, пойдет за мной на каторгу, как жена декабриста, переедет на теплотрассу, в богатстве и в бедности, а не как сейчас бывает.

Ультиматум отца я выполнял – устроился грузчиком в строительный магазин «Терминал» на Пролетарке. Платили мне на пятьсот рублей больше, чем матери. Каждый день мне и моему сменщику, хилому шестидесятилетнему Вите, привозили шесть тонн цемента, или сто двадцать мешков. Три «газели» приезжали с интервалом в полчаса, за эти полчаса машину надо было разгрузить. Я выучился таскать цемент на животе, напрягая позвоночник, а не руки. Разгрузив все три машины, мы с Витей ложились на мешки и блаженно курили, пуская дым в рифленый потолок. А потом приходил клиент с оплаченной накладной, и мы грузили цемент обратно, когда десять, а когда и тридцать мешков. Жонглирование цементом, к которому часто присоединялся «Ротгипс», не прекращалось никогда. Но я был рад. Припав к Библии, я стал раскаиваться во всех своих преступлениях. А еще я ненавидел себя за трусость, раз за разом воскрешая в памяти самые скверные эпизоды – тот плевок и стояние на коленях мучили меня постоянно. Но цементная му́ка как бы ослабляла муку душевную. По вечерам я высмаркивал из носа комки цемента и, когда их было много, чувствовал удовлетворение. Жизнь устаканилась. Оля училась в Политехе, несмотря на прогулы, ей удалось сдать зачеты, Даша заканчивала школу, бабушка с дедушкой наслаждались дачей в Шабуничах, все остальные работали. Когда я получил первую зарплату – восемь тысяч, кто-то внутри крикнул: «Катю выкупить не хватит!» Я отмахнулся, а потом и повеселел. Ничтожная зарплата дополняла мученический труд, я искупал грех. Вскоре Библия привела меня в православный храм иконы Божией Матери «Неупиваемая чаша» на Комсомольском. Я отстоял службу, решительно ничего не понял, а к осанистому священнику, похожему на Стеньку Разина, подойти не решился. Через несколько дней я встретил на улице Антипа. Он растолстел и сиял, как начищенный ботинок. В руках у него был синенький Новый Завет. Оказалось, Антип отлежал в протестантском реабилитационном центре (у него были проблемы с героином) и теперь ходит на домашнюю группу церкви «Новый Завет». По иронии, собрания группы проходили в том же доме, где жила Оля и где я обворовал свою первую квартиру. Найдя в Антипе благодарного слушателя, я излил ему свои теологические соображения. Антип выслушал и предложил:

– Тебе надо со Стрелковым поговорить. Это наш лидер. Приходи завтра к семи. Мы по вторникам и пятницам собираемся.

Антип был заинтересован во мне, как никогда раньше. И все время улыбался прибитой к лицу улыбкой. Позже я пойму, что дело не во мне, просто Антип занимался прозелитизмом – зарабатывал очки у Бога, спасая меня для Него от геенны огненной. Звучит не очень, но все равно это лучше, чем героин.

На группу я взял с собой Олю. Все благонравное мы делали вдвоем, сейчас как раз началась самая длительная эпоха моего благонравия. Стрелков жил в двухкомнатной квартире на третьем этаже. Я окинул дверь взглядом – нет ли спичек. Дверь нам открыла тоненькая, черненькая и очень красивая девушка. Это была Алёна, жена Стрелкова. Его звали Алексей. Он встретил нас в коридоре и пожал руку, улыбнувшись чуть менее прибитой улыбкой. Среднего роста, бледный и худой; главной подробностью внешности Алексея была длинная, увитая венами шея. В лице было что-то необычное – подкупающая тихая уверенность, за которой как будто не скрывалось никакого усилия.

Собрание группы проходило в гостиной. Кроме нас с Олей, там были Антип, Прасковья, она была из верующей семьи и не могла заниматься сексом до брака, поэтому была двадцатилетней девственницей и изо всех сил делала вид, что не страдает от этого; за Прасковьей сидела Люда Грушева, в свои пятьдесят она выглядела на шестьдесят, мучаясь с мужем-шизофреником и такой же дочерью, работала она посудомойкой в блинной «Сковорода», что радости ей тоже не добавляло; в кресле развалился Дима Мартынов, он был младше меня на год, жил в бараке на Водниках, ухаживал за лежачей бабушкой и работал вместе со Стрелковым на производстве лыжных ботинок; чуть поодаль сидела Марина, похожая на ворону сорокалетняя женщина с красивым неумным лицом, она хоть и была пятидесятницей, но в накале религиозности не уступила бы многолетней баптистке; рядом с ней потупила взор ее шестнадцатилетняя дочь Лена, полностью разделяющая взгляды матери, правда, ее созревшее тело вряд ли их разделяло. Таким, слегка язвительным, был мой первый взгляд на группу, позже я полюблю их, разве что Марина, не позволяющая дочери стать самостоятельной и совершить свои ошибки, без которых не бывает опыта, а без опыта – человека, будет вызывать во мне зудящее раздражение и желание вмешаться, ворваться в их семью. Итого в комнате собрались: Стрелков, Алёна, я, Оля, Антип, Прасковья, Люда, Дима, Марина и Лена. Десять человек. Сидели на диване, двух креслах и табуретках. В центре стоял журнальный столик, заваленный печеньем и конфетами, блестел чайник. Когда все перезнакомились, Стрелков кивнул Диме, тот взял гитару, и началось прославление. Все встали, мы с Олей тоже, Дима запел:

– Ты, Иисус, сын живого Бога…

Я огляделся. Закрытые глаза, разведенные руки, вскинутые ладонями кверху, легкое покачивание в такт. На второй строчке все стали подпевать.

– …кто бы мог сравнить себя со святостью Твоей!

Вроде бы ничего страшного не происходило, но было жутковато и стыдно, стыднее, чем оргия. Там хотя бы понятно зачем, а тут было совсем непонятно. Оля закрыла рот ладонью. То ли прятала улыбку, то ли ужас. Чем дольше пел Дима, тем яростнее становились люди вокруг. В какой-то момент Стрелков понес полную тарабарщину – хиста ми санто урту гуно, что-то в этом роде. Я еще подумал: неужели латынь посреди Пролетарки? Но это была не латынь, это были так называемые иные языки. Те самые языки, которыми говорит человек, когда на него сходит Святой дух. На второй песне мои ладони будто зажгло. Из глубины поднялось желание вскинуть их, как все, качаться в такт, как все, закрыть глаза, как все, и петь, как все. Желание было столь острым, что я сразу вступил с ним в борьбу, в конце концов спрятав руки в карманы.

Дима спел три песни. Уже на третьей всех в гостиной охватила какая-то экзальтация, похожая на ту, что бывает на танцах в ночном клубе под утро, когда все невменяемые. Этим наблюдением я поделюсь с Алексеем. Он объяснит, что так и есть, сатана ничего своего придумать не может, вот и копирует Господа. Это не мы поклоняемся, как грешники на дискотеках, это грешники на дискотеках копируют