Анархисты. Тамара Шумская, Митька Корявый (Рассказы) - Апполинарий Адольфович Оржеховский

до отчаяния, но, спасибо товарищам, уцелел и живу теперь припеваючи... Живу, как видите, не плохо. У нас артель дружная.

— Какая такая артель? — спросил Митька.

— Есть такая, — уклончиво ответил незнакомец. Кто людей ненавидит — всех туда принимают, и деньгами награждают...

— А работа тяжелая? — спросил Митька.

— Работа?.. Работы почти никакой нету...

— Нельзя ли и мне приписаться в эту артель?

— Отчего-же, можно...

— Будьте благодетелем, барин, имейте снисхождение... Век буду Бога молить, — заговорил Митька, приподымаясь на ноги. Измаялся я окончательно!..

Он опустился на колени перед ласковым незнакомцем и схватил его за руку, намереваясь поцеловать ее. Это был первый человек, который пожалел его... Барин отдернул руку и похлопал Митьку по плечу, а потом спросил:

— Ты ел сегодня, товарищ?

— Второй день только воду пью, — заплакал Митька.

— Идем ко мне, — поднялся незнакомец, улыбаясь, — я напою тебя и накормлю .. Ты будешь членом нашего общества!..

Прошло полгода. Часу в одиннадцатом утра случились в том городе, где жил Митька, похороны. Покойника везли на катафалке, несли венки, пели певчие, а за гробом шло множество народа. Против квартиры усопшего погребальная колесница остановилась и духовенство начало служить краткую литию. День был летний, жаркий. Митька, одетый как барин во все новое, стоял тут же среди народа и злобно посматривал на всех. Лицо его было черное как земля, а рыжие волосы мокрыми космами выбивались из-под коричневой шляпы. Правую руку он держал под полой пальто... И в тот момент, когда священник осенял крестным знамением собравшийся народ, Митька кинулся в самую гущу толпы и швырнул большую жестяную коробку... Раздался страшный взрыв. Желто-бурые клубы дыма вскинулись над толпой в виде огромного гриба и окутали непроницаемой завесой людей. В воздухе что-то зазвенело и зызыкнуло с шумом по всем направлениям. Послышались крики, стоны и плач. В соседних домах посыпались из окон осколки стекол. Народ, давя друг друга, кинулся бежать без ума — кто куда мог. Только около колесницы покойного лежали, трепыхаясь и распластавшись на земле, человек сорок мужчин, женщин и детей. Куски человеческого мяса облепили стены домов и замотались в телеграфной проволоке... Маленькая девочка, лет десяти, подхватив правой рукой обрывок своей левой, бежала посреди улицы и кричала не своим голосом:

— Спасите, спасите!..

Митька тоже бросился бежать, но его скоро схватили. Он выхватил револьвер, хотел отстреливаться — и не мог... Руки опустились как плети. Его смяли, повалили на землю и начали бить.

Подоспевший во время солдатский патруль едва оттеснил толпу и вырвал Митьку из рук разъяренных людей.

— Пусть его закон рассудит, — уговаривали народ солдаты.

— На кол бы его, — говорили в толпе.

Кто-то посоветовал сводить Митьку к тому месту, где лежали убитые, и его повели... Избитый и ошеломленный Митька, почти бессознательно подошел к своим растерзанным и залитым кровью жертвам.

— Смотри, что ты наделал, — кричали ему люди.

Митька обвел всех безумным, блуждающим взглядом и усмехнулся... Но не здоровая и не веселая была усмешка эта... На изуродованные трупы он взглянул лишь мельком и задрожал.

— Еще смеется, негодник, — зашумели вокруг голоса.

— Убить его надо!..

— Задушить, как собаку!..

Солдаты едва сдерживали толпу, окружив преступника сплошным кольцом. Митька пугливо и дико озирался по сторонам. Пот крупными каплями катился по его изуродованному лицу и капал на новую, но изорванную в клочья жилетку...

Его повели в тюрьму.

Дали знать Анисье. Приехала она и ее допустили в тюрьму к Митьке. О чем они говорили — этого никто не знал, но только по выходе на тюремный двор Анисья опустилась на колени перед арестантскими окнами и просила у арестантов прощения.

— За себя, — сказала она, — и за ваших матерей прошу у вас прощения!..

А вечером в тот же день Митька попросил к себе священника, пал ему в ноги и каялся в своем злодействе. Часа два исповедывался он батюшке и потом, уходя из камеры, духовник сильно плакал, но утешал Митьку и говорил:

— Господь не пренебрежет твоим покаянием... Горе тому, кто соблазнил тебя неразумного!...