Восьмидесятый - Петр Краснов

Тяжелое молчание и прерывистое сопение многих ртов и носов встретило его рассказ. И была в этом молчании тупая неповоротливая дума. Была зависть профессионала палача к палачу любителю, перещеголявшему его. Темная мысль говорила, что жизнь для этого человека тяжелее смерти и что если наказать, то наказать оставлением жить будет наиболее мучительною казнью…

На многих лицах сквозило уважение к этому человеку, пренебрегшему смертью и убийством. Артисты смотрели на артиста.

Сырой сумрак висел над грязною площадью. Тускло мигали огоньки улиц предместья, убегавших в черную даль, к площадям и большим улицам спящего теперь города, полного громадных зданий, дворцов, храмов, полного спящих людей.

Штабс-капитан Кусков опустил голову и ждал, что его схватят, ударят, начнут пытать.

Страшен и мучителен только первый удар, думал он, потом наступает отупение, полусознание, боль теряет свою силу.

И он ждал этого первого удара.

Но его не было.

Он поднял голову. Против того места, куда он смотрел, было пусто. Толпа матросов и красногвардейцев молча, понурившись расходилась по площади.

Он понял. Безмолвный народный суд приговорил его к самой жестокой пытке — жить.

Кусков снова опустил голову на грудь и тихо пошел с площади. Вот он вошел в узкую тесную улицу. Тревожно замаячила по грязи: его тень, отброшенная фонарем, протянулась до стены дома, заколебалась на ней и исчезла. И не стало видно я самого штабс-капитана.

Ночные сумерки поглотили его.

Станица Константиновская,

март 1918 года