Лондон, мать! Сага о современных женщинах - Дарья Протопопова

Отчего да почему да по какому случаю

Коммуниста я люблю, а беспартийных мучаю!

Эх, раз, еще раз!..17

Лариса с нарочито возмущенным лицом вышла из спальни, где она тщетно пыталась найти хоть что-нибудь из приличной одежды, что могло бы на нее налезть. Разросшийся живот и волосы, собранные в пучок, придавали ей, как показалось Кириллу, особое сходство с обитательницами нэповских коммуналок.

– Дорогой, – протянула она, поправляя халат, – я же тебе говорила, шутка – это когда смешно всем. А мне не смешно. И потом, у тебя у самого родители в партии состояли и партийными привилегиями пользовались.

– Да какими привилегиями?! Им на заводе нельзя было не состоять, – возразил было Кирилл, но решил не портить атмосферу вечера. – И потом, это не я, это Булгаков, у него там и другое есть, вот, послушай. – И он фальшивым басом завыл: – «Не пой, красавица, при мне, ты песен Грузии печальной…»18

– Перестань, ребенка напугаешь! – Погладив нежно живот, Лариса величественно отвернулась и ушла обратно в спальню.

Кирилл убрал гитару в футляр и погрузился в чтение брошюр застройщика.

                                         * * *

Переезд состоялся через два месяца после поездки в Иславское, когда Лариса была уже на седьмом месяце. Кирилл волновался, что ей будет тяжело, но грузчики, его личные специалисты по перевозке предметов искусства, бережно усадили ее на диван, придерживавший автоматическую дверь подъезда, и сказали ни о чем не волноваться.

Волноваться ей пришлось только тогда, когда из подъезда потянулась вереница женщин в черных никабах19 с узнаваемо дорогими сумками и младенцами в солнцезащитных очках. Сквозь щели никабов они косились, как Ларисе показалось, на нее, по случаю жары одетую в шорты для беременных и топорщившуюся на животе футболку.

Еще утром Лариса думала, что оделась весьма привлекательно для переезда, даже интригующе (футболку украшала репродукция средневековой фрески), но ей вдруг стало неловко за свои голые ноги и одновременно обидно от собственного стыда. Она встала и пошла искать Кирилла, руководившего расстановкой мебели.

Просторный подъезд с растеньицем в кадке и бронзовыми дверными ручками напомнил ей вход в бывшую партийную поликлинику. В квартире, несмотря на новую отделку, уже веяло семейным авторитетом. Широкие подоконники, перевезенные из Москвы мамины резные стулья с шелковой обивкой и отцовский письменный стол в кабинете. Из дома не хотелось выходить.

Снаружи кипела обычная лондонская жизнь. На бензоколонке за углом несчастного вида иммигранты неопределенной национальности мыли грязными тряпками машины – наскоро, пока водители платили за бензин. Перед супермаркетом англичанка, изможденная героином, материлась на проходящих мимо и ничего не подающих ей покупателей. Туда-сюда по запруженной велосипедистами проезжей части сновали красные двухэтажные автобусы. Ларисе поначалу они нравились, но после того, как однажды какой-то сумасшедший помочился прямо перед ней в автобусном салоне, она в них разочаровалась. В скверике перед домом цвел шиповник и голуби клевали заплесневевшие корки белого хлеба. Голубями любовались сидевшие рядком на лавочке лондонские алкоголики.

Лариса отошла от окна и начала вынимать из коробок посуду. Перед глазами всплыл тихий Сивцев Вражек. Лариса мотнула головой и прокричала:

– Кирилл, поедем завтра в «Зиму»20 есть окрошку. А то лето кончается и она скоро исчезнет из меню. А мне вдруг так захотелось!

                                         * * *

Прошло несколько месяцев. Состоялись и роды, и шумный, с шампанским и друзьями Кирилла, переезд из роддома домой. Состоялось первое кормление, которое Лариса представляла себе совершенно по-другому, тихо и умиротворенно, а не как получилось – со слезами и решительным переходом на молочную смесь. Потом дело наладилось, но только с помощью молокоотсоса: Лариса так и не смогла преодолеть чувство неловкости от того, что из ее груди кто-то будет кормиться. Посцеживав пару месяцев, Лариса перевела ребенка на смесь под веселым названием «Корова и ворота»21. В остальном она чувствовала себя идеальной матерью и была счастлива. Купила целый набор ползунков с логотипом SpaceX и плюшевую ракету, которой малыш, правда, мало интересовался.

Выходы из дома тоже наладились. Лариса ограничилась вылазками через дорогу в спортзал, где Мишу (назвали в честь ширококрылого архистратига) можно было сдавать в детскую комнату. Лариса любила плавать: рассекая хлорированную голубизну, она забывала, что находится не у себя на родине, и радовалась новообретенному чувству свободы от политических границ. «Вода – она везде вода, главное, уметь плавать», – сформировалось у нее в голове новое правило, похожее на афоризмы покойного отца.

– Мишлен, – шутливо переделывая в очередной раз имя сына, радостно зашептала она в крохотное ухо, – мы еще сделаем из тебя британского космонавта! Тимоти Пик22 будет смотреть и плакать. На Марс далеко. А вот на Луну и обратно, прибраться, если предыдущие туристы намусорили – это достойно. От лица всего человечества. Уборка космоса – миссия двадцать первого века.

Мишлен расплакался: в детской комнате он успел проголодаться.

                                         * * *

– Here, over here, do you see what’s happening here!23 – размахивая руками, выкрикивала женщина на полметра ниже Ларисы, одетая в яркие, лимонного цвета, лосины и бойцовский бюстгальтер.

Лариса, вернувшаяся из туалета с четырехлетним Микой, озабоченно огляделась, пытаясь понять, что стряслось. Раздевалка на первом этаже спортзала, соединявшая детскую комнату и бассейн, была, казалось бы, в полном порядке. Ничего не было пролито, на полу не валялись, как иной раз, грязные подгузники, пластмассовые пеленальные столики стояли в рядок.

Баба (так Лариса сразу окрестила ее про себя) продолжала причитать:

– I come in here with my baby girl and what do we see? This mess, all over this bench, and my girl has to look at this, at this… – Она замялась, как будто искала слово поприличнее, но не смогла найти и выбрала какое уж подвернулось: – Underwear!24

Лариса и работница спортзала, вызванная на место происшествия, одновременно глянули на скамейку, на которую указывала трясущейся рукой англичанка.

На скамейке лежали трусы Мики, рюкзак Ларисы и скомканная Ларисина одежда: она не успела убрать ее в шкафчик, метнувшись с будущим космонавтом в туалет.

Первой реакцией Ларисы было обозвать англичанку сукой. Отвыкшее от русской брани сознание (в домашней обстановке они с Кириллом ругались только по-английски) с трудом предлагало синонимы. Где-то на задворках памяти мелькнуло слово «халда», но Лариса уже не была уверена в его значении, и оно исчезло. Тем временем работница спортзала начала робко извиняться: Лариса не совсем поняла, за что и перед кем.

Еще раз взглянув на милые сердцу сыновьи трусы с эмблемой NASA, Лариса поняла, что ей придется сделать над собой усилие и разобраться.

– What seems to be the problem?25 – не своим голосом поинтересовалась она.

Баба и работница спортзала обернулись.

Прокашлявшись, Лариса добавила, уже потверже:

– Это наши вещи.

И приготовилась к бою.

Ситуацию спасли дети. Дочь бабенки, до этого прятавшаяся за ляжками матери, не утерпела и, выступив вперед, пролепетала, очарованная наготой Мики:

– Mummy, look, a penis!26

Мика, как его научили поступать при знакомстве, тоже шагнул навстречу и представился:

– My name is Mikhail.27

Англичанка не нашла в этой сцене ничего смешного.

– Get your sick child away from my