Круг, петля, спираль - Анна Баснер

– Куда ты, горячо! – предостерег он.

Но Люша, обжигаясь, уже срывала испачканными в саже пальцами толстую корку. Не было для нее ничего вкуснее – походная душа.

«А неплохой в общем-то вечер, уютный», – несколько удивленно отметила Люша позже, за столом. Ей и в город-то расхотелось. Она разомлела: выпила-таки вина. Природный Севин дар – облагородить какую угодно компанию. Рассмешить анекдотом, выбить искру историей, каких у супруга без счету. О кино он мог говорить, будто одержимый, бесконечно. Но когда кто-то хвалил его фильмы, улыбался и застенчиво отводил глаза (он до сих пор, представьте себе, смущался). А как услышал, что Светкин мангальный эксперт играет на гитаре, буквально перевернул весь дом и нашел поцарапанный гулкий инструмент.

Запели Высоцкого. Услышав лихие куплеты, именинница, зарозовевшая и обмякшая, вдруг встрепыхнулась, расхохоталась – и пустилась в пляс, поводя пухлыми плечами и бойко выбивая дробь босоножками на высоченных платформах. Танцы, кураж…

По комнатам разошлись часам, наверное, к трем. Андрюша беспробудно спал, подобрав под себя абсолютно все стеганое одеяло. Сева кое-как стащил брюки и, не сняв рубашку, обрушился на кровать к сыну. В полусне нащупал в изножье запасной шерстяной плед, толстый и затхловатый, натянул до подбородка. Молодецки всхрапнул и отключился. Выпившим он казался Люше донельзя трогательным и забавным, почти по-детски уязвимым. Как же она его любит…

Люша по очереди поцеловала мужа и сына. Нашарила в Севиной сумке сменную футболку, переоделась. Легла – но на нее напала та муторная глумливая разновидность бессонницы, когда тебе снится, что не можешь уснуть. За окнами беспокойно шушукались и лопотали деревья. Размыто, с трескучими перебоями, светил пьяный фонарь. Люша изнемогала, плавая в этом тинистом выморочном омуте, пока ее не выволокла стальным сверкающим крюком отчетливая мысль.

Она вспомнила. Ей надо в сад.

Люша босиком сбежала по лестнице. Уткнулась в запертую дверь. Обшарила в полутьме хромоногую этажерку, переворошила на вешалке летние куртки – пусто. Пусто! Куда, черт возьми, подевались ключи? Звонкая связка, выпавшая из многокарманных шорт во время по-русски размашистой сальсы, мерцала посреди веранды на дощатом полу.

На крыльце Люшу продрал по спине необъяснимый озноб. За воротами, возле обмотанного проводами бетонного столба под расплывчатой лампой густо роились мошки. Впереди, в шелестящих глубинах, качали шишковатыми ветвями одичалые яблони. Волновался и щетинился шиповник, пряча незрелые бархатистые плоды. Как и прежде, было что-то пугающее в темном дыхании сада, в глянцевом переплеске черной листвы, в ненадежной, болотной мягкости мха, которая глушила шаг. Оставить? Подняться? Никогда.

Люшу вело чутье – то самое, нутряное, возникшее у нее еще в детстве. Благодаря ему в экспедициях по некой непостижимой подсказке, по смутному биению земли она не раз и не два безошибочно определяла залегание редчайших находок – фрагментов зуба-премоляра или черепа неандертальца, – иные археологи такие лишь в музейных хранилищах могли потрогать за всю свою долгую пропыленную жизнь. За изгибом дорожки она упала на колени. По щекам махнули рыхлые гроздья мокрой гортензии, уронив на ключицы холодные капли.

Это здесь.

Люша запустила пальцы в жесткую и спутанную, как мочало, траву. Плотно сплетенные стебельки не давали коснуться земли. Она тянула, дергала, терзала клумбу за свалявшиеся лохмы. Ковыряла, наматывала на ладонь, выдирала вместе с рассыпчатыми комьями сросшиеся корневища, пока не врылась ногтями в жирную почву. Копала ее, прощупывала, переминала в руках, не чувствуя сводивших голые икры коротких судорог. Рядом дрожали, исходя предрассветной влагой, душистые махровые соцветия.

Наконец под чуткие пальцы попали твердые металлические шарики, сцепленные замочками. Какие они, оказывается, маленькие, мамины сережки. Она-то думала, со спелую черешню, а на деле – не крупнее ягоды-брусники. Ждал Люшу клад Приама, никому не дался. Не вылез наружу в день Симона Зилота или в ночь на Ивана Купалу, когда, по старым поверьям, все растения на земле достигают наивысшей силы расцвета, а бесхозные сокровища выходят на поверхность и ищут себе новых владельцев.

Люша так крепко сжимала золото в кулаке, что застежки вонзались в ладонь. Круг замкнут. Кто она, та, что стоит на грязных коленках, – босая женщина, разменявшая пятый десяток, или девчонка восьми лет от роду, улизнувшая среди ночи в сад? Ею овладело странное чувство, внезапное единство двух состояний, словно там, за обшарпанной дверью, на втором этаже спят… Муж-гений и обожаемый сын? Или отец, без седого волоска в бороде, и милая уставшая мама, к которой Люша, закопав сережки, тихонько заберется под бок? А утром ей достанется, ох как достанется, но вместе с упреками она, счастливица, получит зачитанную книжку в бурой обложке, на которую неизвестный оформитель поместил горшок с желтыми украшениями. И жизнь, пролистанная к началу, непрочитанная и захватывающая, откроется заново, на первой главе…

Последний лист

Мамины гербарии хранились на антресолях среди прочего ветхого барахла. То было место, куда хозяева, люди рачительные и не лишенные сантиментов, за ненадобностью складывали старые вещи. Какое-то невыносимо колючее шерстяное тряпье, мутные слайды для диапроектора, спотыкавшаяся на длинных строчках швейная машинка «Подоляночка»… Неприхотливые, они годами томились в тесноватом лимбе за облезлыми дверцами без надежды снова пригодиться или обрести, наконец, на помойке заслуженный покой. И только капитальная уборка, затеянная не от хорошей жизни, сподвигла Тасю углубиться в эти пыльные потемки и вытащить гербарии из вороха драных кофт и рейтуз.

Зажав под мышкой плоские короба, Тася неловко сползла со стремянки. Не в том она, знаете ли, возрасте, чтобы грациозно порхать. Каждый год из прожитых шестидесяти пяти ощущался на пояснице как маленький водолазный грузик. И если раньше они всего лишь удерживали мечтательную Тасю от совершенно шагаловского витания в поднебесье, то теперь накопленный свинец внезапно стал тянуть куда-то вниз – скажем, в кресло или на кровать.

Впрочем, не только в возрасте дело. К изящным пируэтам не располагала и комплекция. Тася была невысокой, широковатой, с миниатюрным тридцать пятым размером ноги (бойкие сотрудницы детских магазинов всякий раз понимающе кивали и тащили обувку посерьезнее, без бантиков). Зато с Тасей – громкой, смешливой, в теплом просторном свитере – всем было хорошо, словно под боком у доброй медведицы. Близким нравилось, как она хихикала: очаровательно, накрепко зажмурившись и прикусив кончик языка; а иной раз, бывало, пробегала по щеке юркая слезинка.

Тася поставила затхлую стопку на скатерть. Сняла крышку с верхней коробки. Извлекла, почти не дыша, плотный картонный лист, зашуршала калькой… И скривилась в брезгливой жалости. Сплюснутые луковицы. Ломаные стебли. Тусклые соцветия. Мертвые, убогие, колкие на ощупь. Там и тут не хватает тычинок и лепестков. В углу – ярлычки с названиями родов и видов. Машинописные и от руки. Почерк мелкий, точно цепочка черненьких муравьев ползет по странице. И зачем вытащила эту прель на свет божий?

Тася неудачно дернула локтем. Коробка накренилась и тяжко рухнула под стол. Гербарные листы вывалились на паркет. Тася кинулась подбирать. А там, среди рассыпанной сенной трухи, на грубом картоне – нарисованный ирис. Свежий, лиловый, будто живой. Тася втянула носом воздух: казалось, непременно повеет летом. Увы, чахло пахли – сухостью и пылью – лишь уродливые тени, соприродные бумаге больше, чем растительному миру.

Тася совсем забыла про акварели… Дар ее покойной мамы, научного сотрудника отдела анатомии и морфологии растений Ботанического института. В Елене Георгиевне удивительным образом соединялись врожденный талант художника и приобретенное понимание устройства флоры, ее сложных сочленений и структур. Редкий случай, когда эксперт-ботаник самостоятельно иллюстрирует ученые труды. За это молодого систематика охотно брали в соавторы почтенные профессора – к тридцати пяти годам мама уже поучаствовала в создании трех справочников и двух монографий, не считая собственной кандидатской о строении базальных однодольных. Ну и в гербариях по настроению делала этюд-другой.

Еще час Тася перебирала картонки, сидя на полу. Те, что с рисунками, откладывала. Рядом с мумифицированными двойниками, которых так и хотелось к черту стряхнуть, цвели акварельные нарциссы, горели бальзамины, кудрявились левкои – дивные, полупрозрачные, сладко налитые