Руководство джентльмена по пороку и добродетели - Маккензи Ли

Маккензи Ли

Руководство джентльмена по пороку и добродетели

THE GENTLEMAN’S GUIDE TO VICE AND VIRTUE by Mackenzi Lee

Copyright © 2017 by Mackenzie Van Engelenhoven

Cover design © by HarperCollins, 2017

Cover photo © by Caren Limpens, originally commissioned by Blossom Books.

© Екатерина Морозова, перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. Popcorn Books, 2022

Посвящается Брианне и Бет

L’amour peut soulever des montagnes[1].

Тот, кто всерьез всматривается здесь во все, что его окружает, и кому глаза даны, чтобы видеть, должен набраться ‹…› солидности, даже если ранее она была вовсе чужда ему[2].

Графство Чешир, Англия

1

Утром в день нашего отъезда на континент я просыпаюсь в одной кровати с Перси. Продирая глаза, я мучительно пытаюсь понять: переспали мы с ним или просто спали в одной кровати?

Перси до сих пор при вечернем костюме, хотя не осталось ни одной детали туалета, которая была бы на своем месте или в приличном состоянии. Постельное белье несколько смялось, однако же никаких следов возни. Так что, хотя на мне самом только камзол – какая-то нечистая сила застегнула его не на ту сторону – и один ботинок, думаю, ни один из нас не покушался на честь другого.

Странным образом эта мысль приносит облегчение: впервые переспать с ним я хотел бы трезвым. Если такое однажды все-таки случится. Признаться, я уже теряю надежду.

Лежащий рядом Перси переворачивается на бок и закидывает руку за голову, по пути чудом не стукнув меня по носу. Утыкается лицом мне в сгиб локтя и, не просыпаясь, подгребает к себе львиную долю одеяла. От его волос воняет табачным дымом, изо рта разит. Впрочем, судя по вкусу, засевшему глубоко у меня в горле, – омерзительной смеси разбавленного джина и чьих-то духов, – от меня смердит и того хуже.

На другом конце комнаты с треском раздергивают шторы, в глаза ударяет солнце. Я закрываюсь ладонями. Перси подскакивает, открывает глаза и издает хриплый стон, похожий на воронье карканье. Переворачивается на живот, силясь отвернуться от солнца, врезается в меня, но не останавливается – и вот уже лежит на мне всем телом. Мой мочевой пузырь бурно протестует. Сколько же мы вчера выпили, если до сих пор не оправились? А я-то уже гордился своим талантом чуть не каждый день надираться до потери чувств и назавтра к обеду просыпаться здоровым и полным сил. К позднему, конечно же, обеду.

Тут-то я и понимаю, отчего мне так дурно и почему я все еще пьян: сейчас далеко не вечер – мое обычное время подъема. Еще утро, притом весьма раннее: сегодня мы с Перси отправляемся в гран-тур по Европе.

– Джентльмены, доброе утро, – произносит с другого конца комнаты Синклер. Я вижу только его фигуру на фоне окна: он продолжает пытать нас проклятущим светом. – Господин, – продолжает он, приподняв бровь в мою сторону, – ваша матушка приказала вас разбудить. Экипаж отбудет в течение часа. Мистер Пауэлл с супругой пьют чай в обеденной зале.

Перси, уткнувшийся головой куда-то мне в пупок, услышав про своих дядю с тетей, что-то бурчит. На человеческую речь он, похоже, пока не способен.

– А ваш отец, господин, еще вечером прибыл из Лондона, – сообщает Синклер мне. – Он желал переговорить с вами до вашего отъезда.

Мы с Перси встречаем новость не шевелясь. Одинокий ботинок, из последних сил цеплявшийся за мою ногу, наконец признает свое поражение и падает на пол, гулко стукнув деревянным каблуком по персидскому ковру.

– Желаете привести себя в порядок наедине? – уточняет Синклер.

– Да, – хором отвечаем мы.

Синклер уходит: со щелчком закрывается дверь. Слышно, как на улице шуршат по гравию колеса кареты и понукают лошадей кучера.

У Перси вырывается душераздирающий зевок, и на меня нападает беспричинный смех.

Перси замахивается, но удар уходит в воздух.

– Чего ты?

– Ревешь как медведь.

– А ты разишь как барный пол.

Он головой вперед соскальзывает с кровати, путаясь в простыне, опускается щекой на ковер и застывает: будто пытался встать на голову, но забыл распрямить ноги. Его пятка врезается мне в живот, слишком, на мой вкус, низко, и мой смех сменяется стоном.

– Ну-ну, мой дорогой, угомонись.

Нужда облегчиться становится нестерпимой, и я кое-как поднимаюсь на ноги, держась за штору. От карниза отрываются несколько петель. Боюсь, наклоняться и нашаривать под кроватью ночной горшок не стоит – если не скончаюсь на месте, то, во всяком случае, прежде времени опустошу мочевой пузырь. Так что я распахиваю окна и мочусь на живую изгородь.

Сделав дело, я оборачиваюсь: Перси так и лежит на полу вниз головой, не спустив ног с кровати. Во сне с его волос соскользнула стягивавшая их лента, и теперь они обрамляют лицо лохматой черной тучей. Я хватаю с серванта графин хереса, наливаю бокал и осушаю в два глотка. Во рту у меня минувшей ночью издохло нечто мерзкое, и вкуса я почти не чувствую, но в голове приятно гудит, значит, я как-нибудь переживу прощание с родителями. И несколько дней в одной карете с Фелисити. Боже, дай мне сил.

– Как мы вчера добрались до дома? – спрашивает Перси.

– Где мы были-то? После третьей сдачи пикета все как в тумане.

– Ты ту сдачу вроде выиграл.

– Я не вполне уверен, что вообще еще играл. Признаться, к тому моменту я уже немного выпил.

– Признайся, не так уж и немного.

– Ну я же не совсем напился…

– Монти, ты пытался снять чулки, не разуваясь!

Я набираю из оставленного Синклером таза горсть воды, плещу в лицо, потом закатываю себе несколько пощечин в слабой надежде взбодриться и достойно встретить новый день. За спиной раздается глухой стук: Перси наконец свалился на ковер всем телом.

Я стягиваю через голову камзол и швыряю на пол. Перси, лежа на спине, тычет пальцем мне в живот:

– У тебя там внизу кое-что любопытное.

– Что там? – Я опускаю взгляд: под пупком пятно ярко-алой помады. – Однако!

– И как же, по-твоему, это вышло? – ухмыляется Перси, глядя, как я, плюнув на руку, пытаюсь оттереть пятно.

– Джентльмены не рассказывают о своих похождениях.

– О, тут замешан джентльмен?

– Богом клянусь, Перс, помнил бы – рассказал бы. – Я отхлебываю херес прямо из графина и, едва не промахнувшись, громче, чем рассчитывал, ставлю его обратно на буфет. – Знал бы ты, как тяжела моя доля…

– Какова же твоя доля?

– Я совершенно неотразим. Ни одна живая душа не устоит предо мною.

Перси смеется не размыкая губ.

– Бедный Монти, какая напасть!

– Куда-куда упасть?

– Да не упасть! Все немедля страстно в тебя влюбляются.

– Что уж тут поделать, я бы и сам перед собой не устоял, – отвечаю я, улыбаясь ему улыбкой обаятельного пройдохи. Из ямочек на моих