Солдат великой войны - Марк Хелприн

– Почему?

– Потому что, – со всей серьезностью ответил Орфео, – когда наступит конец света, плащ благословенного прикроет долину реки По.

– Господи, Орфео, – выдохнул Алессандро.

– Это еще ерунда! Думаешь, сам король избежал моей движимой соком редактуры? Ни единое из его слов, которые проходят через меня, не остается без изменений: разумеется, я все делаю тонко, но мне необходимо оставить свой след в истории, поэтому я все разбираю на части, а потом складываю воедино.

– Все революционеры так думают, Орфео, – возразил Алессандро, – но у них никогда не получается хорошо сложить то, что они успели разобрать.

– Я не революционер, – покачал головой Орфео. – Я проводник, резервуар, кран, из которого льется благодатный сок из белых, как кость, долин луны. Сок этот позволяет птицам летать. Благодаря ему трели исторгаются из их сердец, как струи – из фонтана.

– Орфео.

– Когда возникает необходимость отправить взрывчатые вещества с завода Тринадцать в Пизе на завод Шесть в Вероне, чтобы их заложили в артиллерийские снаряды, я направляю их в Милан для использования в сигнальных ракетах. Я веду войну так, как считаю нужным, и получается хорошо, потому что я избран благословенным, вливающим в меня огромные порции благодатного сока. Благословенный привел меня на это место, потому что моя судьба – поднять дух армий и освободить мир от диких кроликов и баранов. И хотя иногда мне хочется резко остановиться, остановить все вместо того, чтобы бороться и сражаться как Камбринал Окситанский и Окситан Локситанский, я смотрю на небо и прошу Господа забрать меня к себе и показать, что есть великое, и больше не заставлять меня ждать. Я смогу летать. Моя спина больше не будет согнутой. Горб исчезнет. Я стану красивым. Я стану легким. Я стану высоким. – Он улыбнулся, а потом коснулся носа: писец за одним из длинных столов попросил разрешения отлучиться в туалет и получил его от Орфео.

– Орфео, моему отцу необходимо это лекарство. – Алессандро развернул листок с названием препарата, записанным доктором Де Росом.

– Кто это написал?

– Врач.

Орфео медленно покачал головой.

– Мир и в самом деле рушится. Завтра я отправлю ему сто тысяч доз. Почему вы все время просите об одолжениях?

– Каких одолжениях, помимо этого?

– Я все время оказываю вам услуги.

– Вы?

– А как, по-твоему, ты очутился в речной гвардии. Девятая бригада, так?

Алессандро охватила ярость. Он едва мог говорить.

– Вы? – только и удалось ему вымолвить.

– Я, мужской род, единственное число.

– Почему?

– Тебя собирались отправить на «Эвридику», вот почему. У меня возникло дурное предчувствие, поэтому я перевел тебя в речную гвардию. И сколько выжило на «Эвридике»? Знаешь? Так что я не ошибся. Я буду оказывать вам услуги из уважения и благодарности, но чувство благодарности не вечно. Я хочу отвернуться от прошлого к благодатному соку. Честное слово, Алессандро, мне уже надоело оказывать услуги Джулиани. Теперь я большая шишка. Не заштатный писец. Я главный писец. В моей власти касаться пальцами открытого глаза монстра, который пожирает этот век. Камбринала Окситанского, Окситана Локситанского, Локситана Окситанского. Я говорил тебе, что однажды ехал на его спине. Теперь я его хозяин, хозяин миров. Ты привел меня сюда, так называемая пишущая машинка привела меня сюда. Политики и короли страдают агонией запора. Но не я. Мне достаточно просто опустить перо в святой, благодатный сок, и мои приказы выполняются до последней буквы, безо всяких последствий для меня, потому что я абсолютно анонимен. Но я не просто анонимен, я избранник благословенного, я всемогущий, я купаюсь в соке.

Не взглянув на Алессандро, Орфео вышел из кабинета и поднялся на возвышение. Тяжело дыша, устремил взор к невидимому горизонту и объявил писцам и клеркам, сидящим вокруг:

– Я молния! Я лев!

– Орфео совершенно безумен, – поделился Алессандро с сестрой. За окнами ее комнаты грохотала гроза, мощные порывы ветра загоняли воду в трещины, которые раньше казались герметичными. – Он сидит на возвышении, окруженный сотнями писцов. Ему следует копировать приказы и манифесты, но он изменяет их по своей воле и сочиняет новые, следуя своим прихотям… всегда в должном стиле, правильно оформленные, со всеми необходимыми печатями.

– Разве нельзя кому-то сообщить? – наивно спросила Лучана.

– А кто это сделает?

– Кто-нибудь из писцов.

– Писцов? Они запуганы до предела. Поднимают руки, чтобы спросить разрешения выйти в туалет.

– Как такое может быть?

– Они молодые. Если он их уволит, им прямой путь в окопы. Он это понимает. Дело не в том, что он злой. Просто убежден, что это его миссия.

– Благодатный сок?

Алессандро кивнул.

– Алессандро, ты должен кому-то сказать.

– Я? Мне с трудом удалось войти в военное министерство. Если я обвиню одного из сотрудников, там первым делом захотят знать, кто я такой. Уж лучше тогда застрелиться прямо сейчас.

– Давай я сообщу.

– Они тебе не поверят, да, вероятно, это ничего и не изменит. Завтра должны прислать препарат в больницу. Давай пока не мутить воду.

– Это как-нибудь выяснится. Он выдаст себя.

– Он занимается этим два года, и пока ни разу не было никаких проблем.

Порывы ветра рвали туман, наползавший на сад. Лучана повернула голову, прислушиваясь к ветру, и Алессандро залюбовался ее длинной шеей. Лучана стала, как выразился Де Рос, безумно красивой. Алессандро изо всех сил старался отводить от нее взгляд. Поначалу это получалось легко и естественно, но потом ему требовалось или переключить внимание на что-то еще, или сосредоточиться на чем-то, выбросив из головы все мысли о ней. Ему хотелось прикасаться к ней, целовать ее, и пусть желание было неправильным – с тем же успехом он мог хотеть подложить под дом бомбу, – он никак не мог отделаться от образа изящных рук, ясных синих глаз, волос цвета белого золота.

Ради отца, умирающего на больничной койке, ради матери, которая уже умерла, он не поддавался притягательности сестры, зову персиково-розовой плоти, ее природному обаянию. После ареста его держали бы в камере, чтобы однажды утром вывести во двор и поставить у щербатой стены. Он бы знал, что его жизнь подошла к концу. Гадал, будет ли он в тот момент думать о Лучане, и надеялся, что нет.

– Нам пора спать. – Алессандро встал и повернулся, чтобы уйти. Она словно оскорбилась, но дверь в ее комнату, когда он шел по темному коридору, закрылась, как и всегда.

Алессандро сел на кровати, прислушиваясь к дождю. Не отрывая ног от пола, лег на бок, словно обнимая кого-то невидимого. Прижал руки к груди, на глаза навернулись слезы. Он беспомощно прошептал:

– Папа.

Его разбудили раскаты грома, такие громкие, что грозили разбить стекла. Дождь хлестал так, что вода переполняла сливы и лилась с крыши полотнищами, которые при вспышках молний превращались в серебро. Дождь этот очищал улицы от всего, превращая город в безжизненную копию самого себя. Тибр уже вздулся, если кто и оставался на улице, так только часовые у дворцов и министерств, но даже у них были маленькие будки, годные разве что для оловянных солдатиков.

Алессандро подошел к длинному столу, наклонился к прямоугольным бронзовым часам с ручкой наверху, которые всегда заводила Лучана, даже в его отсутствие, даже когда мать умирала от гриппа. Заводя часы, она переходила из комнаты в комнату, с позвякивающими в руках часами. Он слышал, как они тикают, хотя шум дождя напоминал грохот гравия, падающего на металлические листы, но стрелок не видел. Повернулся, чтобы смотреть на них краем глаза, но все равно ничего не разглядел, а тиканье становилось все громче. Он не знал, как долго простоял на коленях перед часами, глядя на них, но ничего не различая, слыша лишь тиканье механизма.

Затем молния ударила в Джаниколо где-то совсем близко, и циферблат осветился так ярко, что надолго отпечатался в памяти Алессандро. Часовая стрелка указывала точно на середину между цифрами «2» и «3», минутная, сдавшись силе тяжести, отдыхала, не дойдя одну черточку до получаса. Теперь Алессандро полностью проснулся, надел непромокаемый плащ и спустился вниз, охваченный неудержимым желанием выйти в ночь.

Лило с такое силой, что вода побежала по шее и вымочила воротник рубашки. Он вышел в сад, уже превратившийся в неглубокий бассейн, поверхность которого бурлила. В одном месте Алессандро остановился, нагнулся, положил ладонь на белый гравий дорожки, словно на дно ручья. Порывы мокрого ветра секли его со всех сторон, деревья и живая изгородь стонали под напором непогоды.

Следующий день выдался солнечным, ясным и необычайно тихим. Рим иногда становился таким безмолвным, будто его покинули все жители. Слышался лишь шум легкого ветерка в листве и камышах, а небо обрело цвет глубокой океанской синевы. Дети сидели в темных классах, клерки в холодном полумраке выписывали колонки цифр, вершины деревьев сверкали на солнце, точно блестки.