Приемные дети войны - Ефим Аронович Гаммер

— Отчего "был"? — всполошился Грималовский.

— Сказано — "был", значит — "был", — сурово сжал губы Сергей.

Глава XIII

Койка матроса долго не пустовала. Уже на второй день после его ухода на ней поселили воентехника Климова. Грималовский его не сразу узнал. Весь забинтованный, Климов был в тяжелом состоянии. Гипсовый панцирь сковывал обе руки и ноги.

Техник дышал хрипло, с леденящим сердце посвистом. Его голова беспомощно свешивалась с подушки, а посеревшие губы бормотали что-то нечленораздельное.

— Бредит, — сочувственно говорила сестра-сиделка и оглядывалась на остальных обитателей палаты, словно ища поддержки.

— Ложись на курс… Самолеты… "Юнкерсы"… — доносилось до Грималовского с соседней кровати. И он тоже всю ночь не мог уснуть, пытался отвлечься, но не удавалось. Вспоминался случай, когда он мог оказаться в точно такой ситуации, как Климов…

Из Батуми в Геленджик следовал наш танкер, груженный авиабензином. Шел он в охранении трех сторожевых катеров. Для прикрытия каравана были выделены самолеты Пе-3 и истребители.

В открытом море, находясь где-то между Гудаутой и Адлером, Грималовский заметил приближающуюся тройку "юнкерсов-88".

— В атаку! — приказал ведущий.

Огненные хвосты вырывались из-под плоскостей — реактивные снаряды обрушились на вражеские бомбовозы. Под неумолчный рокот пулеметов и эрэсов гитлеровцы второпях сбросили бомбы вдали от цели и, облегчив машины, форсировали скорость.

— Улепетывают!

— Поддай жару!

— Жаль, эрэсы кончились. Да и домой пора, вон смена идет.

Приветственно помахав крыльями, подошли наши истребители.

Лобозов развернул пикировщик к затерявшемуся вдали берегу. Снизившись до четырехсот метров, бомбардировщик на предельных оборотах пронесся над судами. До аэродрома оставалось не более десяти минут лету. Но в пылу боя летчики не заметили, как кончилось горючее. Внезапно сдали оба мотора.

— Чертовщина! — выругался Лобозов. — Моторы заглохли!

У Грималовского гулко забилось сердце: высоты нет — не спланируешь. Необходимо садиться на прибрежном пляже.

— Вася, попробуй сесть на песок.

Но тут Грималовский разглядел нескольких мальчишек на песке.

— Дети! — предупреждающе крикнул он.

Пилот выводил самолет в набор высоты. Но как это сделать, если в баках ни капли бензина?

— Справа огород!

— Вижу.

Но дотянуть не удалось. Самолет был уже неуправляем. Крылом, словно гигантским топором, снес дерево.

Мощный удар обрушился на машину. Болт регулировки бронеспинки пробил Грималовскому щеку. Захлебываясь кровью и выплевывая зубы, он попытался извлечь Лобозова из-под обломков…

Глава XIV

Прошло три недели. Стрелка душевного барометра прочно утвердилась на оптимистическом "ясно".

Грималовский все еще внимал несбыточным обещаниям:

— Скоро будешь писать правой рукой.

А пока он писал левой. Рядом с блокнотом перед ним лежал фронтовой треугольник — письмо Сергея. И каждая строчка этого послания врезалась в память.

"Дима, друг! Служу в морской пехоте, — сообщал он. — У меня радость. Не зря сюда прибыл. Это я уже доказал и себе, и братишкам-морякам, и, надеюсь, всем госпитальным эскулапам. Поначалу было обидно — очутился на фронте, а тут затишье. Но вскорости все изменилось. Перед наступлением понадобился нам "язык". Двинулся я в поиск. И выловил из фрицевской траншеи унтер-офицера. Дал ему по башке, чтоб не орал благим матом, и поволок к своим. Братишки прикрыли меня огнем. Так что мы с фрицем остались целы-невредимы, чего и тебе желаю. Унтер оказался разговорчивым, язык у него, как вымпел на ветру болтался, когда он выкладывал в штабе обо всем, что ему знать по рангу положено. Позже вызвали меня к командиру бригады, и он самолично прикрепил мне на грудь орден Красной Звезды. Кстати, учти — это тебе добротный штришок к моему портрету. Надеюсь, ты не оставил своего занятия. Пиши, Дима. Пусть о нас через много годочков узнают, пусть помнят нас".

И Грималовский писал непослушной левой, строки по-прежнему разбегались вкривь и вкось. Он рассказывал другу о госпитальной жизни, о воентехнике Климове, передавал привет от профессора Чековани и медсестер…

— Грималовский, к вам гость, — сказала вошедшая санитарка. — Летчик. — И, снизив голос до полушепота, таинственно добавила: — Герой Советского Союза.

— Мордин! — воскликнул он, увидев входящего в палату плечистого капитана.

— Так точно, товарищ штурман!

— Выкладывай новости. Что слышно? Как ребята? — набросился на него с расспросами Грималовский.

— Все нормально. Лобозов по-прежнему замещает командира полка по летной части. Я командую эскадрильей. Летаю с новым штурманом. Но учти, по старой памяти рассчитываю на тебя.

— А как Толик?

— Варгасов-то? Отлично. Академик… — уловив удивленный взгляд Грималовского, усмехнулся. — Недавно командировали его на учебу в политакадемию имени Ленина. Подался в комиссары. Того и жди — вернется к нам крупным начальником.

Разговор затянулся допоздна. Только после напоминаний санитарки Мордин покинул палату, незаметно оставив на тумбочках Грималовского и Климова по кульку из командирского НЗ.

Глава XV

Пришел этот долгожданный день. И начался он со слов:

— Грималовский! Можете получить форму!

Он давно ждал выписки, но сейчас какая-то грустинка закралась в душу. У его койки уже суетилась санитарка, сменяя наволочки и пододеяльник. Летчик в последний раз оглядел комнату. Здесь оставались его друзья. И они ободряюще смотрели на него, напутствовали добрыми словами.

Не заходя в хозчасть за обмундированием, он прямиком направился в кабинет профессора Чековани.

— Пришел поблагодарить вас, доктор.

— Не за что. Еще не за что, — сказал хирург. И протянул летчику крепкую смуглую руку. Грималовский пожал ее левой рукой, неловко выворачивая ладонь.

— Жду от вас письма, — прощаясь, произнес Чековани. — Письма, написанного правой рукой. — И, чуть помедлив, заключил: — Надежда есть.

Послесловие

"Надежда есть"… Сколько раз еще будет вспоминать Грималовский слова доброго профессора!

Летчик и сам хотел верить, что рука оживет, что он еще вернется в авиацию.

Летать, однако, Грималовскому уже не было суждено — медицина тоже не всесильна. Но он остался в строю. И в послевоенные годы вышел в отставку в звании полковника.

Морской летчик не расстался с родной стихией и в мирной жизни. Долгие годы был начальником практики Рижского мореходного училища. Не одну сотню капитанов и штурманов вывел в море. И помнил почти всех их наперечет, как и тех черноморских рыбаков, которые некогда спасли его от неминуемой смерти.

10 марта 1959 года сочинская газета "Красное знамя" опубликовала заметку. Приводим отрывок из нее:

"Рыбаку Н. Тодуа, работающему в Адлере, пришло письмо из Латвии.

"Дорогие товарищи Николай Дмитриевич Тодуа и Алексей Дмитриевич Швецов! — говорилось в нем. —