За час до рассвета - Яков Кривенок

— То было от сердца.

Потайным ходом Семен пробрался за сарай. Пригибаясь под тяжестью мешка, заторопился к Шамаиному ерику.

Настя как ни в чем не бывало вернулась в хату. Поставив на стол огурцы, подала хлеб, стаканы. Сама присела поодаль на лавке.

Не выпуская из рук винтовок, полицаи, крякнув, выпили. Закусывая, Сысой Карпович поинтересовался:

— Позапрошлую ночь Василий у тебя ночевал?

— Туточка, — призналась, ничего не подозревая, Настя.

— Угу-у, понятно, — с довольным видом протянул он. — Признавайся, курва, у кого он листовки взял?

— Яки таки листовки? — недоумевала она. — Шо ты мени там кажешь? Дывитесь, люды добры, як вын мене взлякав.

Сысой Карпович подошел к ней, положил тяжелую руку на плечо:

— Кто к вам приходил? К кому он заезжал? Отвечай быстро!

Настя, себе на удивление, была спокойна, она развела руками, показывая, как поражена нелепыми вопросами:

— Чужих никого не бачила, ей же богу, никого не бачила. — И Настя сняла его руку с плеча.

— Ха-а! Не бачила! Скажешь, что в хате тебя не было? Корову отлучалась доить?

— Ни-и, она стельная. В хате сидела. Як приихав, вин спать завалился.

— А Метелин чем занимался?

— Який Метелин? Шось несуразное плетешь, Сысой Карпович, господин старший полицейский.

— Я спрашиваю: что Бугров делал?

— А вин уснув.

— О, Настя, веревки вьешь?

— Яки веревки? Вы не первую годину нас знаете. Як на духу уся тут.

— Закуковала, не переслушаешь. Заткнись.

Сысой Карпович вернулся к четверти. Настя, сдерживая внутреннюю дрожь, быстро соображала: «О листовках допытывается, знать, Василия изловили. Как же мне поступить?» Подойдя к полицаям, невинно спросила:

— Мужика мово чи не бачили в городе?

Чернявый полицай, опрокинувший в рот самогон, сквозь смех ответил:

— Как же, довелось. Не журись, нынче встретитесь.

— Спасибочко, а то я соскучилась.

«Так и есть, Василий заарестован, — определила она, — за мной и Семой приехали. Запросто не дамся».

Демонстрируя свое миролюбие, Настя сняла со стенки зеркало, разыскала губную помаду, коробочку пудры, присела к лампе.

Сысой Карпович, наблюдая, как она прихорашивается, спросил:

— На свиданье?

— Мужа ожидаю.

— Ну-ну, давай, раз нетерпячка напала… Что-то чахоточный ухажер задерживается. Сладкая, должно быть, попалась, оторваться не в силах.

В тон ему Настя ответила:

— Це дило спешки не любить. Шоб усе было зроблено по форме.

— По себе судишь? — спросил чернявый.

— Шо касаемо того — не отрицаю. — Она игриво повела плечами. — Шо вы, як диты, с оружием цацкаетесь? Ложитесь в постель, отдохните.

— И правда, — подхватил чернявый. — У меня ноги гудят, целые сутки за торгашами гонялся. Черт знает, когда зазноба его отпустит. Он, видать, добрая кобелина.

— Спать нам нельзя, — запротестовал Сысой Карпович.

— А мы по очереди дежурить будем.

Услужливая хозяйка сбила пуховики, откинула одеяло.

Тупо посмотрев на четверть, в которой осталось не более одного стакана, Сысой Карпович смилостивился:

— Ложитесь, я покараулю.

Двое полицаев, не раздеваясь, утонули в хозяйской перине. Настя прилегла на постель Метелина. Делая вид, что дремлет, принялась легонько похрапывать. Сысой Карпович, покосившись на нее, допил остаток «дымки».

В хате было тихо, за печкой уютно стрекотал сверчок. Через полчаса голова Сысоя Карповича начала хилиться к столу, затем склонилась на локоть левой руки. На всю хату раздался его храп.

Настя быстро встала, накинула шаль, с книжной полки захватила папку с чертежами Метелина, из печурки взяла спички, из-под лавки — бидон с керосином, оглядев комнату, выскользнула в сенцы, колом приперла дверь.

Корова, потревоженная в неурочный час, не поднималась, мычала. Глуша ее голос, Настя целовала корову в теплые губы, тянула за шею. Подталкивая, наконец выпроводила ее из хлева. Охапками натаскала к двери хаты соломы. Поднявшись по лестнице на горище, чиркнула спичкой, поднесла к крыше. Сухой камыш задымился, затрещал. Спустившись, облика стену керосином, подожгла солому. Не оглядываясь, направилась к дому бригадира. Постучала в окно. Хозяин, выглянув в дверь, закричал:

— Пожар! Горим!

— Успокойся, Михеевич, это я подпалила.

— Сама? Зачем? — поразился бригадир.

— Вместе с полицаями. Жизнь порушена, ничего не жалко.

Широко открытыми глазами бригадир уставился на женщину:

— Себя не пощадила, дуреха. Что ты наделала?

— Успокойся. Ты бумажку полицейского, Сысоя Карповича, в которой он приказывал тебе перевести Бугрова на легкую работу, сохранил?

— В папке подшита.

— Вот и хорошо. Ты вне подозрения.

— Ой, что же я, надо пожар тушить!

— Подожди… Задохнутся, тогда поднимай людей — для виду. Корову мою возьми. Молоко у нее жирное. Посоветуй, как мне повернее отсюда выбраться к Соленому лиману.

Михеевич только теперь заметил, что он в подштанниках, засмущался, скрылся в хате. Вернулся с ременным недоуздком. Сунув его в руки Насти, тихо сказал:

— У ключа пасется моя лошадь. Она смирная, бери и скачи. Для безопасности держись подальше от железной дороги. Лошадь оставь, где тебе сподручнее, сама вернется. Ну, с богом!

— Если Бугрова встретишь, сообщи, что его выдала Клава. Он догадается, о ком речь, — сказала Настя.

— Передам.

Из-под шали Настя достала папку:

— Здесь его изобретение якорной электростанции. Передай или сохрани, после войны вернешь.

Бригадир прижал папку к груди:

— Верну… Настенька, я давно собирался спросить — кто он? Примечал: Бугров не тот, за кого себя выдает.

— Не спрашивай, не скажу. Бывай здоров!

— Счастливо тебе, горемычная!

Михеевич слезящимися глазами следил за удаляющейся женщиной. Вот она поравнялась с горящей избой. Багровые отблески осветили невысокую, закутанную в шаль фигурку.

Пламя гудело, облизывало стены, как бы пробуя их на вкус. В один миг ярко-красное кольцо опоясало всю хату, искры клубами вздымались в темную высь. Крыша качнулась, рассыпалась огненными шарами, осветив деревья, плетень, колодец. Огонь, вырвавшись на свободу, понесся в игривом танце.

Из горящей хаты раздались раздирающие душу крики. Михеевич вздрогнул. Он слышал: так вопили шакалы, попавшие в капкан.

Бригадир поспешил будить людей.

ДОПРОС

Все, что с ним происходило, Василий Трубников воспринимал, как во сне. Спал ли, ел ли — не помнит. Видимо, что-то ел, если голода не ощущал.

Запомнился плохо освещенный коридор. Его толкали в спину, тащили по лестнице. Преследовала одна мысль: какая она, эта третья камера пыток, куда волокли?

А разглядеть ее как следует не удалось. Только вошел, как его голову всунули в какие-то клещи. О чем-то спрашивали, он что-то отвечал. Потом почувствовал, что клещи начали сжиматься. В затылке, в ушах послышался звон, хруст. Дальше — провал, мрак.

Очнулся Василий в одиночке. Ощупал: челюсти — на месте, волосы в чем-то клейком. Сначала подумал — кровь. Лизнул палец, оказалось — вода. Голова, как свинцовая, — не поднять.

— Полежи, легче станет, — как постороннему посоветовал себе. Прижался щекой к мокрому холодному полу. Стало лучше. Хотелось, чтобы не тревожили, никогда не вспоминали о его существовании.

Текли тягучие секунды. Сколько он так лежал — час, сутки, неделю? Мгновенно в голове пронеслось: «А что с Метелиным, Настей?..» К чему гадать: при нем отдали приказ об их аресте.

Постепенно Василий припомнил все с самого начала: переезд, полицейского, листовки. Появилась мучительная мысль: «Я их погубил! Мать, Ежика, Настю!» Он пытался кричать, но только издал стон.

На этот раз за ним пришли не полицейские, а немцы. Привели в камеру без окон, велели смыть кровь, причесаться.

Вода освежила. В благодарность за холодную воду Василий выдавил из себя кривую улыбку.

— Кончай! — поторопили его. — Не в гости. Там лоск наведут.

Посмеиваясь, конвоиры прикладами подталкивали Трубникова, заставляя быстрее подниматься по лестнице. Из их реплик Василий догадался, что его потребовал к себе важный офицер, который почему-то «рвет и мечет».

С Кавказа Рейнхельт вернулся удрученным. Ко всему прочему, от генерала Вольферца пришла неприятная шифровка:

«Вами в спешке подысканный новый проводник оказался прохвостом. Наградные получил. Умышленно завел отряд в непроходимые дебри. Сам скрылся. Альпийские стрелки едва выбрались обратно. Срочно требуется надежный проводник».

Гауптштурмфюрер не находил себе места: «Надежный?.. Таким мог быть Шмель, да загадочно исчез. Опять срочно!.. А где его взять? Если попытаться найти среди арестованных?..» Ему известно, что молодежь Приазовска увлекалась альпинизмом, тот же Трубников частенько отпуск проводил в горах. «Эх, хоть бы одного заполучить. У Василия Трубникова биография благоприятная: выпивоха, бабник. Может согласиться».