В боях за Дон - М. Н. Алексеенко

как только разошелся утренний сырой туман, фашистское командование бросило к станице. Стрелки метким залпом подбили один из «мессершмиттов», выходивший из пике. Волоча за собой черный дымный шлейф, он пронесся над домами и, врезавшись в землю, взорвался.

К вечеру станица была освобождена. И снова светлая, ставшая уже привычной в эти дни картина: оживление на улицах, всюду шныряющие ребятишки, плачущие от радости женщины. Командиры стояли у крыльца дома, занятого под штаб, и обсуждали итоги минувшего боя. Мимо провели колонну пленных.

— У меня Анатолий Домарацких отличился, — блестя глазами, рассказывал гвардии майор Бибиков. — Разведчик, вы его знаете. И Соколова буду к награде представлять, и командира танка Терновского, и Рыкуна. И наш сын полка не подкачал — Толик Проворный. Лисицкого жалко: тяжело ранили. Отвоевался!..

Гвардии майор Будрин вздохнул: и у него в батальоне потери. Замполит Лехтман, гвардии лейтенант Соловьев… Всегда кровью сердца пишешь похоронки…

— Разрешите обратиться, товарищ гвардии майор! — Перед Будриным стоял гвардии сержант Федулов. К штабному крыльцу под охраной двух бойцов шагали с поднятыми руками три немца в синих комбинезонах и кожаных летных шлемах. — Вот, принимайте почтальонов. Везли почту к немцам, а попали к нам, — улыбнулся он.

Оказалось, когда бой подходил к концу, кто-то из бойцов отделения заметил низко летевший над лесом самолет. Ничего не подозревая, пилот посадил машину на луг, а когда немцы разобрались, кто перед ними, было уже поздно.

— Куда их теперь?

— Веди к генералу!

В боях за Скосырскую немцы потеряли убитыми около тысячи человек, несколько сот солдат и офицеров попало в плен. Танкисты и мотострелки уничтожили тринадцать пулеметов, три орудия, восемь автомашин, захватили склад с вооружением, двенадцать пушек, шестнадцать пулеметов, броневик, тридцать автомашин и другие трофеи. Особенно важным был тактический выигрыш, достигнутый взятием Скосырской.

Дорога на Тацинскую была открыта.

ПОСЛЕДНИЙ БРОСОК

В крестьянской хате при тусклом свете каганца совещались командиры. В окна уже глядела ранняя декабрьская ночь. За стенами дома слышались шум машин, людской говор: бойцы готовились к отдыху. А командиров волновал вопрос: как быть дальше? Идти на Тацинскую завтра утром или выступать немедленно, сейчас же?

Всей своей жизнью, полной испытаний и тревог, генерал Баданов усвоил истину: на фронте нельзя принимать решений с кондачка, иначе прольется большая кровь, но нельзя и медлить, попусту терять драгоценное время.

— Во мне боролись два желания, — вспоминал впоследствии генерал Баданов. — Я сознавал, что необходимо после боя привести в порядок материальную часть, заправить ее, пополнить боеприпасами, вместе с тем накормить людей и дать им отдых. В то же время обстановка требовала идти немедленно на выполнение задачи, не дожидаясь подхода 24-й мотострелковой бригады.

И генерал принял решение. Поднявшись из-за стола, на котором лежала карта, он внимательно посмотрел на офицеров и сказал:

— Выступать ночью, в два ноль-ноль. Время не ждет, товарищи!

Командиры стали расходиться. В открытую дверь ворвался ветер, в лицо пахнуло снегом. Кто-то заметил:

— Похоже, будет метель…

Глубокой ночью танковый корпус продолжил свой рейд.

И снова пустынная, голая степь, вой ветра в ушах, колючий снег кругом. В этом свирепом вое терялся гул танковых моторов. Десантники, прижавшись к башням, напряженно вглядывались вперед. Скоро Тацинская.

Далеко, на сотни километров в тыл врага, прорвались танки корпуса. Отстали обозы, где-то в снегах застряли грузовики мотострелковой бригады. Но вперед, вперед! Нельзя ждать. Время дорого.

— Ну поднажмите еще, — почти кричит, чтобы одолеть вой вьюги, высокий усатый полковник в развевающейся бурке — командир бригады полковник Савченко, наваливаясь вместе с бойцами на задний борт грузовика. — Ну, еще немножко…

Из-под буксующих колес летят комья снега, ледяная крошка больно бьет в лицо. Ничего не получается: машина прочно застряла.

— Бросить грузовики, идти форсированным маршем, — приказывает Савченко. — Машины потом догонят. Сколько часов уже длится этот марш? Прошла ночь, вот уже светлеет небо — рассвет. Бойцы шагают по снежной целине, с трудом вытаскивая ноги из сугробов. То один, то другой засыпает на ходу, но, пересиливая себя, продолжает движение. Того же, кто опустился в снег и сам не может встать, подымают товарищи. Между бойцами — политработники, подбодрят словом, шуткой, помогут ослабевшему. Замполит Лебединский взял противотанковое ружье у бойца, который валился с ног, и шагал так два километра да еще подшучивал при этом. Военврач Курбанов тащил санки со станковым пулеметом, едва не падая от изнеможения.

И взоры каждого с тревогой обращались на смутную кромку горизонта, на темнеющие в туманной мгле притихшие хатенки, запушенные снегом деревья… Как там наши?

…Хутор Таловский — последний населенный пункт перед Тацинской. Первой к нему вышла 4-я гвардейская танковая бригада. Впереди за хутором смутно темнели дома — Тацинская.

Хлопнул люк командирского танка, над ним выросла коренастая фигура гвардии полковника Копылова. Теперь он командовал бригадой: генерал Кузьмин погиб в бою под Харьковом. Короткое приказание:

— Домарацких, ко мне!

И в серую, предутреннюю мглу от танка к танку понеслось, постепенно замирая вдали, сливаясь с ровным гулом работающих на малых оборотах танковых моторов:

— Гвардии лейтенанта Домарацких к командиру бригады!.. Домарацких — к гвардии полковнику!..

Вскоре разведчики, переодетые в немецкое обмундирование, захваченное у пленных, торопливо шли к окраине хутора. Сейчас вряд ли кто-нибудь из друзей с первого взгляда узнал бы в высоком, щеголеватом обер-лейтенанте любимца танкистов Толю Домарацких, плясуна и весельчака, лихого командира разведчиков.

…Домарацких, приподнявшись на локтях, всмотрелся туда, где начиналась пустынная улица станицы. Никого! Два часа они лежат в снегу, чтобы взять языка. А если никто не появится? Уходят драгоценные минуты. Анатолий перевел взгляд на восточный край неба, но его скрывала белая завеса тумана. Отвернул обшлаг мундира — стрелка часов подрагивала возле цифры «7».

И тут четкий, натренированный слух уловил далекое гудение автомобильного мотора. Офицер встрепенулся, поднял голову. Зашевелились и бойцы, лежавшие рядом в снегу, вопросительно посматривая на командира.

Домарацких быстро поднялся, стряхнул снег с шинели, с колен и неторопливо вышел на середину улицы. Из-за угла, натужно ревя мотором, вывернул грузовик с брезентовым верхом. Домарацких бросил в снег сигарету, которую он успел закурить, поднял руку в черной кожаной перчатке. Грузовик остановился, из кабины выглянул недовольный, заспанный офицер. Шофер неподвижно сидел за рулем, уставившись в ветровое стекло скучающим взглядом.

— Доброе утро, господин капитан, — сказал Домарацких по-немецки. — Не подбросите ли вы меня и моих ребят в это… Та-ло-во-е. Ужасно трудные названия у русских.

— Проклятый язык, проклятая страна! Полчаса просидели в снегу. И это в самом центре станицы… А? Что такое?

Под наведенным на него дулом пистолета капитан медленно поднимал руки, оторопело глядя на