Пароль получен - Михаил Прудников

— Ну вот, — сказал Ламмердинг, — мы, как говорят летчики, легли на трассу. Теперь пожелаем друг другу счастливой посадки… И можем поговорить с вами, полковник, по душам…

Стараясь ничем не выдать своих тревожных мыслей, Марчковский повернул голову в его сторону. Ламмердинг смотрел на него в упор своими бесцветными глазами, упрятанными за стеклами пенсне.

— Мы доселе не разговаривали с вами по душам, полковник, — продолжал Ламмердинг. — У вас есть родственники, друзья? Вы к кому едете в Варшаву?

— Я одинок, господин штандартенфюрер. Друзей прежних я растерял. Зато приобрел новых друзей среди офицеров германской армии, чем и горжусь.

Ламмердинг кивнул головой.

— И в Варшаве у вас никого нет?

— Наверное, есть люди, с которыми я был когда-то знаком. Но я не поддерживаю с ними связи.

— Нас интересует один очень важный вопрос, — продолжал Ламмердинг. — В Польше существует два подполья. Одно ориентируется на Лондон, другое — на Москву. Может быть, вы знаете кого-нибудь из подполья?

— Я слишком далек от этого, господин штандартенфюрер. Ведь вы же знаете, я солдат и занимался делами фронта, а не делами тыла.

— Я знаю это. Но вы к тому же поляк и могли слышать о тех ваших соотечественниках, которые пытаются бороться с нами. Это утописты, обреченные на гибель. И не только во имя великой Германии, которая ценит вас, человека здравомыслящего, но и во имя спасения своих соотечественников вы могли бы оказать нам немалые услуги. Вы едете отдыхать. Нельзя ли возобновить в Варшаве некоторые прежние знакомства?

— Я военный, господин Ламмердинг, а не тайный агент, — резко ответил Марчковский.

Штандартенфюрер усмехнулся:

— Я и не хочу предлагать вам стать тайным агентом. Для этой цели у нас достаточно других людей. Но, установив контакты с лицами, связанными с подпольем, — а я думаю, это не составило бы для вас особых трудностей — вы могли бы оказать помощь Германии.

— Я не совсем вас понимаю, господин штандартенфюрер.

— Скажите, полковник, вы искренне преданы нашему делу?

— По-моему, я доказал это.

— Вы правы. Так вот, ради нашего дела и ради гуманной цели — предотвращения гибели множества людей вы должны взять на себя ответственную миссию. (Садист и каратель, руки которого были по локоть в крови, говорил о гуманизме!) По имеющимся у нас данным, в подполье зреет мысль о восстании. Она зреет и среди тех, кто находится под влиянием коммунистов, и среди сторонников лондонской эмиграции. Чтобы не допустить бессмысленных жертв, надо вбить клин между этими группировками, предотвратить восстание. Вы знакомы с генералом Бур-Коморовским?

— Был знаком когда-то.

— Генерал сейчас в подполье… Надо найти пути к нему. Надо убедить его в том, что коммунисты для него, для Армии Крайовой, для Польши представляют самую большую опасность. Бур-Коморовский должен понять это. Он должен понять, что ему более выгоден союз с нами, чем с коммунистами.

Марчковский молчал. Ламмердинг сверлил его глазами.

— Да, самый страшный враг для нас — коммунисты. Генерал — умный человек, он знает это и не должен упускать из виду никогда, бросая на чашу весов возможные решения. Нам следует усилить пропаганду среди польского населения, которое подчас забывает о том, что главная угроза для европейской цивилизации идет из Москвы. Надеюсь, теперь вы поняли, о какой помощи я хочу вас просить?

— Все это весьма неожиданно, господин штандартенфюрер. Я должен подумать прежде всего о своих возможностях. Я не привык принимать опрометчивые решения.

— Конечно, конечно, вам следует подумать, — согласился Ламмердинг. — Не скрою, что задание сопряжено с опасностью. Я дам вам номер телефона, чтобы вызвать помощь, если она понадобится. — Он протянул полковнику листок с номером телефона. У него все было предусмотрено заранее.

Марчковский извинился, закурил и направился в хвостовую часть самолета. У входа в соседний отсек его вежливо остановил эсэсовец:

— Господин полковник, ходить по самолету не разрешается. Курите, пожалуйста, на своем месте.

Даже здесь, в специальном самолете, офицеров абвера, везущих оперативные планы, тщательно охраняли.

Марчковский вернулся на свое место. Около Ламмердинга стоял офицер, слушавший указания штандартенфюрера. При приближении Марчковского он быстро закончил разговор, но полковник успел услышать последние фразы:

— Маршрут штабного самолета будет сообщен вам завтра утром. Вылет тотчас же…

Итак, офицеры абвера не полетят дальше на самолете Ламмердинга. Из Варшавы они отправятся в штабном самолете, маршрут которого будет сообщен только накануне отлета… Значит, еще есть какие-то шансы… Ничтожные, но есть…

— Господин Ламмердинг, а вы надолго в Варшаву, если это не секрет? — возобновил разговор Марчковский.

— Возможно, дела задержат меня на несколько дней, — подумав, ответил Ламмердинг. — Если я вам буду срочно нужен, звоните по номеру, который я вам дал. Назовите себя и попросите связать со мной. А через две недели надеюсь встретить вас в Полоцке.

Самолет подлетал к Варшаве.

Марчковский смотрел в иллюминатор, чувствуя, как охватывает его волнение, которое он испытывал всегда, ожидая встречи с родным городом…

Самолет пошел на посадку. В конце взлетной полосы остановился и замер. Пилоты открыли выход. Шестеро офицеров со штабными портфелями спустились на землю.

Марчковский видел в иллюминатор, как одна за другой подкатывали к самолету машины, как каждый офицер передавал в раскрытую дверцу портфель и возвращался в самолет: офицеров меняли, продолжать рейс на штабном самолете предстояло другим.

Машины отъезжали, сопровождаемые мотоциклами с колясками, в которых сидели автоматчики.

Ламмердинг попрощался с Марчковский.

— Не забывайте о нашем разговоре, полковник, — напомнил он. — И не теряйте времени. Оно очень дорого.

Штандартенфюрер спустился по трапу и сел в подрулившую к самолету машину. За ней подкатили еще две машины, в которые уселись спутники Ламмердинга.

Марчковский оглядывался по сторонам, соображая, как ему выбраться через летное поле к выходу с аэродрома, но в это время около него затормозил автомобиль и шофер окликнул:

— Прошу, господин полковник!

Марчковский узнал Курта, того самого шофера, который возил его по Варшаве, когда он несколько дней назад останавливался здесь на сутки.

— Опять вы! — улыбнулся Марчковский.

— Господин полковник, я не только шофер, но и телохранитель, — ответил Курт. — Приказом штандартенфюрера я поступаю в ваше распоряжение.

Курт отвез его в гостиницу. Марчковский отпустил машину. Медлить было нельзя. Надо было действовать. У него оставалось слишком мало времени. Что же ему делать?

Выход был один — встретиться с Дедом.

5. Маршрут «Z»

Марчковский отправился в варьете пешком. Так было легче установить, ведется ли за ним слежка. Немного поплутал по улицам, останавливался около газетных стендов и витрин, но ничего подозрительного не заметил.

В театр попал как раз к окончанию репетиции, прошел за кулисы. Его здесь почти все знали: роман с Терезой тянулся не первый год. Здороваясь с попадавшимися на пути актерами и актрисами, он прошел к уборной Терезы и, постучав, отворил дверь.

Тереза обрадовалась, увидев его. Он поцеловал ее. И тут заметил, что они не одни. В кресле сидел незнакомый Марчковскому полковник, поигрывая висевшим на цепочке моноклем.

— Герхард Фиртель, — представился он.

— Викентий Марчковский, личный консультант генерала Гросса.

— Я слышал о вас от штандартенфюрера Ламмердинга и видел сегодня на аэродроме.

— Викентий — мой старый друг, — сказала Тереза. — Ты из Берлина?

— Да, только час назад приземлился в Варшаве.

Фиртель поднялся.

— Простите, но я вижу, что мне следует оставить вас наедине.

— О, что вы, полковник, — возразила Тереза.

— Нет, нет, у меня достаточный опыт, чтобы понять, когда я являюсь лишним.

Он поцеловал руку Терезе и, повернувшись к Марчковскому, вытянул перед собой руку.

— Хайль Гитлер!

— Хайль…

Когда за Фиртелем закрылась дверь, Тереза обняла Марчковского:

— Я так ждала тебя! Ты совсем забыл меня, Викентий!

— Не сейчас, Тереза, — мягко отстранил ее Марчковский, — мне необходимо встретиться сегодня же с Дедом. Крайне необходимо.

— Я даже не знаю… — неуверенно проговорила Тереза.

— Пойми, я никогда тебя об этом не просил. Раз прошу — это очень важно.

Тереза потерла руками виски.

— Я попробую. Но не уверена. Ты сам понимаешь, как это сложно. Ты тогда подождешь меня здесь, а я попытаюсь связаться с нашими друзьями.