Солдат великой войны - Марк Хелприн

Солдат, который несколько лет провел под открытым небом, становится в чем-то похожим на оленя. О грядущем он узнает по свисту ветра, окрестным видам, запахам в сосновом лесу, каплям дождя. Охотник, возвращающийся ноябрьским вечером с раскрасневшимся лицом и замерзшим носом все чувствует так же остро, как и звери, которых он убил. Та же история с солдатами на войне, только с ветром и холодом они живут годами.

Алессандро развернулся у колючих кустов и через поле вернулся к поезду. Несколько тысяч человек сидели вокруг костров. Время от времени порывы ветра брызгали на солдат водой, но на холодном и сухом ветру она почти сразу же испарялась.

Высокий солдат с такой черной и густой бородой, что он выглядел персом, шепотом попросил другого, остававшегося в вагоне, дать ему винтовку. Он заметил оленя, который решил устроиться на ночлег в кустах того же цвета, что и его шкура. Но винтовки хранились под замком. «Зови офицера», – ответил ему солдат из вагона.

Не сводя глаз от места, где он вроде бы заметил оленя, Перс шел вдоль путей, пока не нашел офицера. Сразу же заинтересовавшись, офицер отомкнул стойку с винтовками, и Перс растворился в вечернем сумраке, оставив офицера гадать, вернется ли он.

Десять минут спустя прогремел выстрел, и все повернулись на звук. Потом появился Перс: сначала маленькая точка, у которой потом возникли руки, и руки эти призывали остальных помочь. Скоро оленя принесли – с повисшей рогатой головой и еще блестящим носом. На буром мехе чернела лишь дырка от пули.

– Надо слить кровь, на это уходит день, – заметил кто-то.

– Кровь сливают в мирное время, а нам просто нужен мясник, – ответил Перс.

Кликнули мясников, и нашлось два, которые освежевали и разрезали оленя на куски штыками, несколько раз прервавшись, чтобы подточить их на бруске, которые носили с собой. Алессандро догадался, что мясники захватили их с собой из гражданской жизни точно так же, как он сам взял томик о творчестве Джорджоне.

За свои труды мясники получили по куску вырезки, а остальное досталось солдатам вагона Алессандро. Перс и готовил мясо, и раздавал его. Костер оказался слишком маленьким и уже прогорел, поэтому они взяли газовый баллон из служебного вагона и направили в костер пламя для сварки, яркий, точно золотой флаг в полуденном солнце.

Решетку сделали из шомполов, разложили на ней куски мяса, водили под ним пламенем, равномерно поджаривая. Когда скворчащее мясо раздавали солдатам, с севера, сотрясая землю, в темноте прогрохотал поезд и последовала команда: «По вагонам».

Алессандро вернулся к своим одеялам с большущим куском мяса, слишком горячим, чтобы есть. В буржуйке вновь развели огонь, двери захлопнулись, поезд тронулся. Но к тому времени, когда он вернулся на главный путь, остановился забрать стрелочника и вновь начал набирать скорость, солдаты уже уплетали мясо, и, хотя приготовили его без соли, трав и вина, лучшего Алессандро никогда не ел. Он старался не думать о голове и рогах, оставшихся в поле, – в одиночестве, в полной темноте, под ветром и дождем, то и дело начинавшим моросить в эту ночь.

Поезд мчался по железной дороге, то и дело покорно сворачивая на запасной путь, чтобы пропустить экспресс с генеральским вагоном. После убийства оленя солдаты выходили из вагонов только в темноте, на холодные поля или в мокрые леса, и их костры казались блуждающими огоньками.

Но однажды утром солдаты настороженно застыли, когда поезд остановился и запоры на дверях загремели. До того, как дверь отъехала в сторону, солдат родом из Пизы воспользовался паузой и сказал:

– Воздух разреженный. Мы в горах.

Алессандро расправил плечи и поднял голову. Горы, непредсказуемые в своей мощи, всегда были сердцевиной его воспоминаний, и он знал, что пизанец прав. Знал об этом давно – по металлическому грохоту, с которым поезд пересекал бесчисленные мосты, и по реву воды, несущейся под этими мостами, стекая с горных круч.

Двери открылись, и горы явились перед ними в своей величественной красе. Они, казалось, наступали на железную дорогу, угрожая раздавить грязные деревянные стенки вагонов. Ослепительно белые, такие огромные и холодные, что заставляли в изумлении раскрывать глаза. В пятидесяти километрах сверкали льдом пики, освещенные утренним солнцем. Долина, заваленная глубоким снегом, уходила в бесконечность, по склонам виднелись зеленые пятна лугов и сосновых лесов, над ними высились серые стены, с выступов которых свисали ледяные наросты и лились потоки воды. Но до земли вода не долетала: замерзала, превращаясь в туман, вспыхивала золотом на солнце и исчезала с ветром.

От вида гор у солдат из товарного вагона голова пошла кругом, а Алессандро это зрелище вернуло в детство. Летом, когда он выходил из густого леса, ему вдруг открывался залитый солнцем пик, или он наблюдал с высоты, как туман стелется по долине чуть ли ни с человеческой нежностью. «Долина усталая и больная, – говорил отец. – Облака и туман – одеяло, под которым она отдыхает». В десять лет Алессандро не знал всех оттенков слов «отдыхать» и «покой», теперь-то, конечно, знал, но понимал, что ему никогда не познать горы во всех их ипостасях и со всеми чарами.

Лейтенант, откативший дверь, велел роте взять с собой вещмешки и оружие и построиться. Когда солдаты спрыгивали на землю, винтовки били их по спине и напоминали, кто они и чем занимаются. Винтовка, как давно понял Алессандро, неотъемлемая часть пехотинца. Без нее он просто не может жить, как газель без ног или носорог без рога. С винтовкой он знает свое местечко во вселенной и понимает, что оно остается за ним, покуда он жив.

Паровоз, который тащил поезд на альпийской заре, продолжал пыхтеть, над короткой трубой поднимался ароматный сосновый дым. Солдаты строились, подгоняли лямки и ремни, проверяли винтовки, расправляли плечи. Две тысячи человек, все без завтрака, наконец-то встали навытяжку, разбившись на группы по пятьдесят.

Младшие офицеры проверяли, упрашивали, отчитывали, готовя к двум событиям. Во-первых, солнце намеревалось выйти из-за гор на юго-востоке, залив ослепительными лучами территорию, и без того полную света, во-вторых, должен был приехать генерал. Никто не знал, в какой последовательности эти события произойдут, мало кто понимал, что более важно.

– Господи, – пробормотал себе под нос человек, стоявший рядом с Алессандро.

– Что такое? – спросил он.

– Генералов можно дожидаться целый день.

– Однако они приезжают, и все улыбаются.

– Это верно, – кивнул солдат. – Но почему?

– За это и производят в генералы, – ответил Алессандро. – Есть у них одна удивительная способность. Стоит им появиться, и любое количество сукиных сыновей начинают улыбаться, точно идиоты в дурдоме. Даже я, зная об этом все, превращаюсь в благодарного и обожающего пса.

– Да-да, это правда. Как они этого добиваются?

– Я думаю, все дело в феодальном прошлом. Когда хозяин замка собирал смердов, они едва не задыхались от счастья, причину которого не могли ни понять, ни объяснить, и почему-то счастье это исчезало с его уходом.

– А что ты делал до войны? – спросил солдат, судя по выговору, миланец.

– Был сардиной, – ответил Алессандро, глядя прямо перед собой. – Голубовато-золотой сардиной в Средиземном море. – Алессандро искоса глянул на миланца, похоже, еще одного представителя умственного труда, лицо которого оставалось совершенно серьезным. – Я работал управляющим компании, которая украшала «русские горы».

– Экономика богата и разнообразна, но у нас много общего, – сказал миланец.

– В смысле?

– Я тоже занимал пост управляющего в компании, которая украшала «русские горы», и работал исключительно по ночам.

– Может, мы работали в одной компании? Где она была?

– А твоя?

– В Риме.

– А моя в Остии.

– У нас в Остии был филиал.

– Тогда твоя конкурировала с моей.

– Правда, чисто номинальный.

– Наш тоже.

– Заткнитесь! – гаркнул офицер. В армии, сотрясаемой бунтами, подобные разговоры расценивались обменом зашифрованной информацией, и если офицер не знал шифра, оснований прервать этот обмен только прибавлялось.

– Тебе следует быть более точным, – тихонько добавил миланец, и только Алессандро смог расслышать его слова.

– Чего ты хочешь от сардины?

– Точности. Сардина – точная рыбка. Посмотри, как они укладываются в банку. Не вповалку, а ровненько. Потому что у них нет головы. И нам следует быть такими же.

– А мы такие и есть, – Алессандро скупо улыбнулся миланцу, который ответил тем же. Тут все застыли, глядя прямо перед собой, слушая пыхтение паровоза и наблюдая, как солнечные лучи захватывают горный хребет, лицом к которому они стояли.

Послышался шум приближающегося автомобильного двигателя. Офицеры принялись охорашиваться, некоторые забегали взад-вперед. Все это напоминало происходящее на сцене перед поднятием занавеса и появлением слона в «Аиде».