Княгиня Ольга - Елизавета Алексеевна Дворецкая

Соколина вспомнила один разговор. Еще пока они все жили в Свинель-городце, братовы оружники как-то заговорили о самых страшных и дурных местах, в которых бывали. Один человек, Алдан, рассказал, что когда-то давно попал в Бьярмии на глухое место, там бьярмы хоронили своих мертвецов. И мертвецы, почуяв чужого, пытались его съесть. А этого не поймешь сразу: мертвецы невидимы и присасываются сразу к душе. Это ощущается как ужасная тоска. Отчетливо понимаешь, что ты умрешь когда-нибудь… нет, уже скоро умрешь… вот прямо здесь умрешь, прямо здесь, не сходя с места!

Алдан тогда спасся тем, что начал громко петь. И это помогло.

Соколина перевела дух, потом набрала воздуха и запела:

Соколы вы, соколы,

Соколы вы ясные,

Соколы вы ясные,

Куда вы летали,

Куда вы летали

Долго день до вечера,

До самой полуночи?

Пение это походило скорее на крик, и то первые слова давались с трудом, будто камень лежал на груди. Прерывисто исполняемая свадебная песня дико звучала среди унылого безлюдья, но девушка упрямо продолжала петь, понимая: каждое слово – это ее шаг прочь от бездны.

А и мы ведь летали,

А и мы ведь летали

С моря да на море,

С моря да на море,

С синего на синёе,

С синего на синёе…

– с бредовой удалью выводила она. И стало полегче: слова вылетали уже свободнее, даже ноги вроде полегчали. Она огляделась с вызовом: появись сейчас Дивий Дед – огрею шестом!

Соколы вы, соколы,

Соколы вы ясные,

Что тамо видали,

Что тамо видали?

Но вот тоска отступила. Соколина умолкла и двинулась дальше, стараясь дышать ровнее.

Она все шла и шла, а вокруг тянулись все те же виды. Раз или два земля становилась потверже, давая возможность сесть и отдохнуть. Один раз она перекусила вареным бобровым окорочком, который Ута завернула ей в вялые листья. Хотелось пить, но пить из болота она боялась. Скорее бы уж какую проточную воду найти.

Она миновала пару перелесков, но за ними снова тянулись унылые влажные поляны с блестящей между кочек стылой водой. Незнакомая местность Соколину не смущала: она ведь ничего здесь не знала. Найти бы ручей или речку, а там вдоль течения можно пройти к Тетереву. Солнце все не показывалось, но Соколина надеялась, что держит путь к юго-западу.

В очередном ельнике она устроилась отдохнуть более основательно. Здесь была большая яма с прозрачной водой, видимо дождевой, и оттуда Соколина попила, больше не в силах терпеть. Кругом алели россыпи спелой брусники; Соколина уже видеть ее не могла, но заставила себя съесть пару горстей. Потом полежала немного на сухом мху и нечаянно заснула. Проснулась в испуге, от ощущения, будто рядом кто-то есть, но никого не увидела. Сколько времени спала – непонятно. Но ясно было: хватит прохлаждаться.

Она снова привязала проклятые снегоступы и тронулась в дальнейший путь. Покидать ельник было жаль, как родной дом.

* * *

От Коростеня Ингвар с частью своих людей ушел ввверх по Ужу. Как я поняла, вторая половина дружины шла с Хаконом по Тетереву. Имея больше людей, чем обычно требовалось для обхода Деревляни, киевский князь решил пройти обе наши главные реки сразу, а не как делал Свенгельд – по кольцу, на что у него уходило ползимы.

Без Ингвара у нас в Коростене снова пошли чередой советы и разговоры. Негромкие – ведь Мистина сидел в Свинель-городце, и все понимали: Ингвар оставил его присматривать за нами. Все вышло почти так, как наши и хотели: в прежнем гнездовье Свенгельда обосновался Мистина со своей дружиной. Но это был не наш человек, а человек Ингвара.

И теперь во всех этих советах принимал участие мой отец. А когда я услышала, о чем они говорят, то пожалела о его приезде. Лучше бы он оставался в Моравии!

Он рассказал мне сам.

– Я вижу, что Ингвару не легче усидеть на киевском столе, чем было мне когда-то, – сказал он. – Но там иначе и не может быть. Что такое Русская земля? Торговое место, где каждый сам за себя. Где у каждого свой бог, своя выгода, свои враги и друзья. Товарищей по торговым поездкам полно, а родни ни у кого нет. Здесь, в Деревляни, совсем другое дело. Здесь князья – потомки своих богов и отцы своему роду. Старик и отрок, князь и простой землепашец живут единым образом и хотят все одного: жить на родной земле, чтить своих богов, оберегать могилы дедов, сеять жито и растить детей. А в Киеве? Кто там живет – гриди, торговцы, русы и славяне всех родов, хазары, бохмиты, греки, жиды, саваряне… Всех не упомнишь. И что их объединяет? Только желание извлечь побольше выгоды из того места, через которое идут товары и деньги. Они легко продадут не то что князя – родную мать… да там никто и не знает, где его мать.

В речах отца слышалась горечь на грани ожесточения. Я понимала причину: ведь с ним самим Киев поступил именно так. Продал за обещания ромейской добычи. Вместо чего, кстати, многие, кто участовал в том черном деле, получили «греческий огонь» и гибель в соленых волнах.

Я хотела согласиться с отцом, сказать, что он прав, разумеется… и не могла. Кого бы я осудила? Он сам родился в Киеве – моровлянин по отцу, полуполянин-полурусин по матери. Я родилась от матери – русинки со свейскими корнями. Мы с отцом сами были «эта русь», у нас не было иного рода и иной родины, кроме этой странной Русской земли. Да, конечно, это не то что настоящий род, который веками живет возле дедовых могил, чтит старших кровных родичей, исполняет вековой обычай. Но… ведь мир так велик. В нем так много всего… Даже я, женщина и мать, для которой дороже всего – благополучие детей, и то понимала своих предков-русов, которые стремились синими нитями рек сшить Восточное море с Хвалынским и Греческим. Мы – тот узор, который они вышили на зеленом полотне земли. И отец, и я, и мои дети. Да разве мы так уж плохи?

– Древляне хотят сбросить с себя зависимость от Киева, и