В когтях германских шпионов - Николай Николаевич Брешко-Брешковский

— Ваше превосходительство может принять маркиза Вельпольского?..

— Дурак! Что значит принять?.. — мгновенно засуетился Ольгерд Фердинандович… — Что значит принять? Где его сиятельство?

— Они на коридоре…

— Так что же!.. Зови, приглашай его сиятельство… Впрочем, я сам…

И одетый в полувоенную форму, тучный, с большим животом, на коротеньких ножках, Пенебельский устремился, сияющий, ликующий навстречу желанному, дорогому визитеру. Не ограничился карточкой!.. Сам собственной персоной своей пожаловал!.. И какая персона! Маркиз, обер-егермейстер.

И Ольгерд Фердинандович рисовал себе маркиза, которого никогда не видел, высоким, внушительного вида магнатом.

Маркиз действительно оказался высоким. Но особенной внушительности не замечалось. Правда, усы у него были пышные и черная визитка сидела безукоризненно…

— Ваше сиятельство… Как я счастлив! Пожалуйте сюда, в салон… Покорнейше прошу, садитесь в это кресло… Чрезвычайно рад случаю… Да, случаю, потому что я хотел предложить вашему сиятельству еще один маленький взнос на организацию польского легиона… Совсем маленький — тысчонок в двадцать пять… Я убеждён, что на святое дело защиты многострадальной земли польской от варваров…

Ольгерд Фердинандович осекся, и вкус двухрублевой "Фернандец-Гараа" вдруг показался ему горьким.

Неподвижным взглядом, холодным и тяжёлым, как у трупа, смотрел на него все время звука не проронивший гость. И что-то давящее и жуткое было в этом молчании…

Но вот наконец заговорил маркиз, с улыбкою, сухой, иронической:

— А может быть, пан Пенебельский раскошелится и вместо двадцати пяти тысяч пожертвует на святое дело сумму вдвое большую?..

— Если это необходимо, отчего же, я готов… Я готов… — неуверенно отозвался Пенебельский, понемногу овладевая собою… И уже сигара казалась ему ароматной и мягкой на вкус.

И вдруг хохот… Да какой… Так смеяться может Сатана разве… Пенебельскому казалось, что на голове его шевелятся волосы. И они действительно зашевелились, когда "маркиз" двумя короткими движениями отклеил пышные усы.

Пред Ольгердом Фердинандовичем сидел Флуг.

— Ну что, господин фон Пенебельский? Не ожидали? Вы, вероятно, успели позабыть обо мне… Но я не забыл о вашем существовании… Я интересуюсь каждым шагом вашей почтенной особы и, как видите, слежу за вами. Настолько слежу, что знаю, как бы вам хотелось получить ответный визит маркиза, не принявшего вас. Вы теперь знаменитость… О вас трубят газеты… Читал, как вы браните евреев… Не думаю, чтоб эти отзывы понравились вашему покойному папаше, если б он мог освободиться от белого савана и, вывернув каменную плиту, прочёл бы варшавские газеты за вчерашний и сегодняшний день. Я думаю, бедному, честному старику эта литература доставила бы много неприятных и горьких минут… Как вы полагаете, господин фон Пенебельский, познаньский немец и немец по духу и убеждению, перекинувшийся теперь в польского и русского патриота?..

Ольгерд Фердинандович сидел, затаив дыхание. Бледный-бледный. Вся краска, вызванная обедом в "Лондонской" гостинице и наполеоновским коньяком, сбежала с лица.

— Опять маскарад… — вымолвил он.

— Опять! Но и мой визави не чужд маскарадов… Ваша опереточная форма стоит моих наклеенных усов.

— Ну а если я звоню и приходит прислуга, и я ей говорю: зовите полицию, потому что этот человек есть немецкий шпион… Что будет тогда?

— Что будет тогда — извольте… Во-первых, вы не успеете позвонить. Я слежу за каждым движением вашим. И один хороший удар по голове этим кастетом!.. — Нежданно-негаданно правая рука Флуга оказалась вооруженной опасным прибором с острыми рогульками над каждым суставом пальца. — Это одно предположение. Но, допустим, вы успели позвонить… Допустим, явилась полиция… Допустим, я арестован… Что же вы думаете? Так это вам сошло бы? А ваши знаменитые расписки? Вы забыли об их существовании? А ведь они существуют… И в чьих руках, если б вы знали! И тогда — прощай санитарный поезд, прощай опереточная форма, карточки, и не угодно ли облечься в серый халат и прогуляться туда, куда русские пересылают австрийских пленных…

Ольгерд Фердинандович молчал, подавленный. Неужели будет всегда висеть дамокловым мечом над ним этот ужасный человек?..

— Чего же хотите от меня? — собрался наконец с силами. — Ведь вы же ограбили меня на четыре миллиона!

— Чего же я хочу… Во-первых, оштрафовать вас за все те глупости, которые вы делаете вашими пожертвованиями на польский легион и вообще на все нужды, связанные с войною. Несколько месяцев назад вы убеждали меня в ваших германских симпатиях. Тогда вы верили в наше молниеносное торжество. Надежды не оправдались. Война затягивается, и вы решили заняться ловлею рыбы в мутной воде… Итак, первым делом — штраф! И штраф основательный… Я с удовольствием, с особенным удовольствием сделаю вам кровопускание… Сумма, на которую я могу рассчитывать?..

— Не знаю. Я в ваших руках. Вы можете меня ограбить до нитки.

— Зачем же до нитки… Я буду справедлив. Назовите мне общую сумму всего истраченного вами на санитарный поезд "имени Пенебельского", на все здешние пожертвования, плюс пятьдесят тысяч, которые вы хотели прибавить на польский легион, думая, что перед вами вместо меня маркиз Вельпольский. Видите, какая у вас слабость к высокопоставленным знакомствам. За один визит пятьдесят тысяч! И какое разочарование!.. Маркиз не был у вас с визитом и не будет, а пятьдесят тысяч достанутся мне. Итак, общая сумма? Но не вздумайте врать. Для верности возьмите карандаш и бумагу…

Карандаш дрожал в пухлых, коротких пальцах Ольгерда Фердинандовича. Дрожал. Но ничего не поделаешь, надо подвести итог. Итог выразился — четыреста тридцать тысяч.

Флуг пробежал лоскуток бумаги. Пробежал и одобрил.

— Это, по-моему, соответствует истине. Я видел ваш поезд. Оборудован великолепно. На ваши деньги мы оборудуем у себя точно такой же. А теперь, от слов к делу. Вопрос технический. Как же я получу эти деньги?

— Я не знаю…

— Вы не знаете? Вопрос чрезвычайно наивный, в устах банкира в особенности. Даю вам сроку двадцать четыре часа. Завтра вечером в это же самое время явится к вам за деньгами человек. Он ничего не будет говорить. Он только покажет вам этот самый кастет. С ним будет пустой несессер, который вы наполните. Желательно и золото. Хоть на несколько десятков тысяч. Помните же: малейшая попытка к предательству или уклонение — и вы погибли. Вас ничто не спасет. А пока имею честь кланяться…

Флуг подошёл к зеркалу, не спеша наклеил усы и, бросив на Пенебельского насмешливо торжествующий взгляд, ушёл.

От страха, от необычайного волнения и нового "кровопускания" почти в полумиллионном размере Ольгерд Фердинандович занемог, ослабел, тошнота, головокружение. Слёг в постель, вызвал доктора. Но все это не помешало ему дать срочную телеграмму в Петроград в свой банк. Болезнь — болезнью, а к завтрашнему вечеру должны быть четыреста тридцать тысяч. Должны… Должны, иначе…

Ольгерд Фердинандович