Княгиня Ольга - Елизавета Алексеевна Дворецкая

Купцы болтали, что Сверкер брал по девке чуть ли не от каждого из знатных смолянских родов, так что недостатка в женах и детях уж, наверное, теперь не испытывает. Но дети от пленниц Альдин-Ингвара не занимали. Пусть его род утратил королевское звание, но не утратил кровь, которая связывала его с древними конунгами Севера и самими богами. А значит, он мог выбирать супругу лишь среди равных себе. В жены Альдин-Ингвару годилась лишь дочь Сверкера от брака со смолянской княжной, заключенного еще до войны, – если таковые дочери у того имелись. Но, сколько Альдин-Ингвар ни пытался, разговоров о дочерях Сверкера припомнить не мог.

Зато всплывали в памяти смутные слухи о его матери – будто бы она такая сильная колдунья, что предвидит будущее, даже знает срок собственной смерти… Врут, наверное. Раньше Альдин-Ингвар лишь посмеивался, слушая такое. Но теперь, если он надумает породниться со Сверкером, в семейных делах того стоит разобраться как следует.

Маловероятно, чтобы даже при наилучшем исходе переговоров ему отдали невесту прямо сразу. Не обязательно даже, что ему покажут девушек и позволят самому выбрать. Если они договорятся, Сверкер, скорее всего, лишь даст обещание осенью прислать в Ладогу дочь с приданым. Наиважнейшее дело сейчас – найти общий язык с самим Сверкером. И это Альдин-Ингвар не мог передоверить никому.

– Пожалуй, мы сделаем вот что, – наконец ответил он Биргиру. – Я поеду в Сюрнес вместе с тобой. Мы обсудим со Сверкером наше дело, а ты сможешь сразу, как вернешься домой, рассказать Эйрику и Олаву, чем закончились переговоры.

Смолянская земля, 12-й год по гибели Велеборовичей

Были те самые дни, когда зеленая дымка на ветвях густеет день ото дня – на глазах. Казалось, вчера еще сквозь кроны было видно прохладное весеннее небо, а сегодня уже взор упирается в нежно-зеленую сень, и понимаешь, что вот-вот она сомкнется в сплошной полог, накроет тебя, окутает со всех сторон, на пять месяцев погрузит в кипящее, шепчущее море листвы.

День был ясный, солнечный, утренняя влага успела высохнуть. Ведома бродила по склонам оврагов, цепляя взглядом желтые брызги мать-и-мачехи среди бурой листвы, но смотрела больше в небо. Учат, что при сборе трав нужно повторять заговор к матери-земле, но она никогда не делала этого. Она вообще ни о чем не думала. Выходя в лес, Ведома лишь вздыхала поглубже – и человечий мир выходил из груди вместе с долгим выдохом. Сознание растворялось среди стволов и ветвей, и она плыла, рассеянным взглядом будто выискивая потерянное, но на самом деле ничуть о нем не беспокоясь. Она не думала, куда идти – лесная земля сама раскатывала под ногами невидимую дорожку. Не выбирала, какие цветки или ветки взять – они будто махали ей: нас, нас! Мы годны, мы поможем! Она двигалась медленно, будто лист, подхваченный неторопливым речным потоком. То петляла по склонам оврагов, то шла прямо, но старалась не выходить на открытые места. Порой наклонялась, чтобы сорвать очередные два-три цветка, в лад с клонящимися на ветерке ветвями.

Впереди показался просвет, и она хотела свернуть в сторону, но взгляд привлекло некое движение, необычное среди колыханья ветвей. Там шевелилось что-то большое и темное. Покачивалось на месте… немного передвигалось в сторону и снова покачивалось… Лад движений непонятного темного пятна увлекал за собой; Ведома выпустила ручку корзины и пошла вперед.

В просвете между деревьями стало видно, что темное пятно на поляне не одно. Их было три… нет, четыре… Три медведя – молодых, судя по не очень высокому росту, – спиной к ней стояли на задних лапах, покачивались, притоптывали, немного извиваясь, как они делают, когда чешут спину о стволы.

Завороженная этим зрелищем, Ведома сделала еще пару шагов и припала к толстой березе, чтобы меньше бросаться в глаза. Ее белая шерстяная шушка, отделанная узкой черной тесьмой, почти слилась с березовым стволом.

Медведи, к счастью, смотрели в другую сторону, зато она отлично видела того, кто стоял на противоположном краю поляны, прямо перед ними. На первый взгляд это тоже был зверь, но Ведома видела, что это человек в медвежьей шкуре и с личиной. Судя по движениям, это была женщина, притом не слишком молодая. Переваливаясь с ноги на ногу, она исполняла медвежью пляску, а четыре зверя повторяли за ней. Не было гудьбы рожков и сопелок, которыми подобные действа сопровождаются на зимних и весенних игрищах, все совершалось в лесной насыщенной тишине, лишь под птичий щебет и посвист ветра.

Ведома уже видала многое и к разному привыкла, но теперь смотрела, затаив дыхание. Весна в этом году вышла запоздалая: снег давно сошел, но тепло все не приходило, деревья медлили распуститься, а травы – прорасти. Матери-земле надоело ждать. И вот сама бурая земля поднялась, выползла из берлоги, встала на ноги и приказала своим детям плясать, подталкивая ход годового колеса.

Чем дальше смотрела Ведома, тем лучше понимала, кто перед ней. Этой матерью медведей могла быть только одна женщина. Ведьма-рагана[302] – так ее звали в этих местах, где славяне-кривичи жили в тесном соседстве с голядью. Другого имени у нее не было, а если и было, то его никому не полагалось знать.

Девушка застыла, вцепившись в ствол березы. Перехватило дух, по коже поползли мурашки. Ведьма-рагана была особенной – не то что бабы-ведуньи и волхвиты, живущие каждая в своем роду и только на велики-дни приходящие во главе родичей в святилище. Она обитала здесь с незапамятных времен – как рассказывали, с той поры, как первые потомки Крива явились на верховья Днепра и потеснили голядь. Все знали, что могущественная Ведьма-рагана обретается в лесной глуши, но мало кто мог похвалиться тем, что ее видел. Иной раз кто-то встречал ее, кто-то даже получал помощь, к примеру, заблудившись в чаще, однако всегда это был какой-нибудь свояк из другой веси, или младший брат покойного деда, или еще кто-то, но не сам рассказчик. Басни не сходились между собой в том, какова она: одним она являлась молодой бабой, другим старой, третьим опять молодой, даже молоденькой девушкой-подростком.

В последний раз о встрече с ней рассказывали недавно, пару лет назад, и тогда