В когтях германских шпионов - Николай Николаевич Брешко-Брешковский

Эта железная решетка ударила графиню по без того взвинченным нервам. Тюрьма! Она в тюрьме. Где же Вовка?..

Стук в дверь. Ирма инстинктивным движением закрылась пледом по самый подбородок.

В комнату вошёл Флуг, одетый спортсменом, с хлыстом и в гетрах. У пояса в жёлтом кобуре висел револьвер. Флуг, закрыв за собою дверь, галантно расшаркался, и эта галантность тысячами лезвий кромсала на куски бедную Ирму.

— Как изволили почивать, графиня? Конечно, это не «Семирамис-отель», в смысле комфорта и даже не «Бристоль», но ничего не поделаешь… — Он развёл руками. — Война есть война!..

Она смотрела на него застеклившимся взглядом. Она видела в нём, в этом человеке сатану… Флуг внушал ей какой-то суеверный трепет. Если б она могла трепетать?.. Ужас её был сковывающий, холодный ужас.

Расставив ноги, раскачиваясь на них и ударяя себя хлыстом по гетрам, Флуг продолжал:

— Очутившись в подобных обстоятельствах, женщины ведут себя одинаковым образом и все вопросы их одинаковы. Начав с проклятий по адресу своего «мучителя», они спрашивают, за какую такую вину их похитили? Где они в данный момент находятся и как они очутились здесь? Я опускаю целый поток брани, который польется на мою голову, когда первое острое чувство боязни пройдет у вас. Брань из уст женщины, да еще красивой, ничуть не оскорбительна. Вопрос «за что?» — праздный. Вы сами, графиня, великолепно знаете «за что?» Вопрос, как именно здесь вы очутились, я оставлю без ответа. Зачем открывать свои карты? Это уже, как говорится, секрет изобретателя. Я маг и волшебник! Довольно с вас? Я сделал такое легонькое движение этим хлыстом, и вы очутились, по крайней мере, в восьмидесяти километрах от Варшавы. Где? Не все ли равно? Во всяком случае, у моих друзей, а не у ваших. Ваши находятся далеко и не помогут вам…

Ирма, сдерживая бешенство, презрительно отвернулась.

— Ага, вы хотите выдержать роль оскобленного негодования! Сколько угодно! Движений вашей души я не намерен стеснять. Я — великодушен. Другой всякий на моём месте избил бы вас этим хлыстом… Итак, графиня, надеюсь, теперь вы убедились окончательно, с кем имеете дело? Флуг не из тех, кого вышвыривают, как негодную тряпку. Со мною шутки плохи! Помните, я называл себя великим инквизитором… Это не было простой похвальбой — перед вами действительно инквизитор. Ваш покорный слуга ломал и уничтожал более сильных, чем вы. И как глупо, как легкомысленно все это вышло… Из-за пустого мальчишки с бородой ассирийца вы испортили всю свою блестящую карьеру. А когда я, Флуг, звал вас с собою, открывая волшебные перспективы, обещая осуществление их не как влюбленный пылкий фантазёр, а как трезвый человек дела, вы мне сказали «нет». Это коротенькое слово обойдется вам дорогой ценою! Если б вы остались верным и полезным агентом, я пощадил бы вас, до поры до времени пощадил бы. Но изменнице — пощады не будет. Завтра, или сегодня вечером вы отвезены будете в Калиш и там известный, даже ставший знаменитостью сам майор Прейскер будет судить вас. Этот милейший майор не любит сентиментальничать! Он уже успел создать себе имя вполне определенное. Мы, немцы, гордимся таким честным офицером. Эти же русские называют его дикарём, варваром, зверем и тому подобными, совсем нелестными кличками… И вот вы будете во власти «зверя» Прейскера. Как он распорядится вами, я не могу предугадать точно. Изобретательность почтенного майора неистощима!.. Он — отец своим солдатам и как отец делит с ними то, что плывёт к нему в руки… И если попадется красотка вроде Ирмы Чечени… Вы понимаете?.. Отчего же не побаловать десяток-другой славных солдат нашего императора?.. Я кончил, графиня. Такова будет моя месть. А теперь — довольно страшных слов, и не угодно ли вам чем-нибудь подкрепиться? Я велю принести вам кофе, ветчины, хлеба с маслом. Просто, по-деревенски — не взыщите… Повторяю, это не «Бристоль»… Отсюда из окна вы можете любоваться прелестным пейзажем. Надеюсь, решетка ничуть не мешает… Видите, мельница на полном ходу, добрая, немецкая, вся из кирпича, мельница… Как видите, я здесь у себя дома. И это вам лишнее доказательство, что бороться со мной никому не под силу. Пейзаж, не правда ли, красив? Река, цепь холмов, лес.

Чего же еще?.. А решетка — вздор!.. Жан-Жак Руссо, сидя в тюрьме, писал, и как дивно работала его фантазия. А Сервантес?.. За решеткой он создал своего Дон Кихота… Но не буду мешать вам. Сейчас явится девушка, поможет вам по части вашего туалета… Вы ведь не привыкли без горничной… Избалованная красавица…

15. Ночные выстрелы

Уединенный в ложбине хуторок с мельницею носил имя «Кронпринц-Мюлле», прозванный так хозяином своим Адольфом Шубертом. Рослый, упитанный, вечно дымивший трубочкою, Адольф Шуберт за двадцать лет жизни в этом крае не знал и двадцати польских слов. Да и зачем ему было знать? Разве не обходился он великолепно со своим немецким языком?

Дела Шуберта процветали на диво. Кто он, откуда взялся и почему облюбовал этот уголок и крепко пустил здесь свои корни — этого никто не знал, да никто и не интересовался.

Недаром один вид мельницы приводил в восторг Флуга. Мельница действительно хоть куда! Большая, с целой системою исполинских колёс, и шум стекающей белопенной воды слышен издалека.

Но опять-таки — долго было загадкою, — зачем, спрашивается, в этой глуши, с бедными по соседству деревеньками, такая пышная мельница? Ведь она, кроме убытков, ничего не давала. Мужики редко привозили Шуберту хлеб свой в зернах. И мельник совсем не радовался этим случайным потребителям. И всякий раз выходило, что, перемалывая мужицкий хлеб, невесть каким одолжением снисходит к этим бритым польским крестьянам в рогатых шапках и белых свитах…

У Шуберта водилась копейка. Во всём чувствовался полный и сытый достаток. Во всём, начиная с шестерки раскормленных лошадей, бриллиантовых серег по праздникам в ушах дебелой фрау Шуберт и кончая поездками Адольфа в Калиш, где он так свободно кутил в компании местных немцев…

Эти поездки в губернский город участились чрезвычайно с того дня, как немцы со знаменитым майором Прейскером во главе заняли город Калиш. Майор этот, запятнавший себя злодействами, разбойник в офицерском мундире, и Шуберт оказались давнишними приятелями.

Прейскер получал от Шуберта интересовавшие его сведения о всех помещиках в ближайшем соседстве, у кого можно произвести реквизицию, самую разнообразную, начиная с овса и хлеба и кончая картинами Ватто и Бушэ, имеющими цену немалую в глазах берлинских антикваров.

И почти ежедневно Шуберт возвращался из города под хмельком, с