Княгиня Ольга - Елизавета Алексеевна Дворецкая

– И вы собираетесь продать за золото свою доблесть?

– А ты сомневаешься в моей доблести? – Мистина положил руки на бока, где поверх простых льняных портов блестел начищенным серебром печенежский княжеский пояс.

Они стояли в середине круга сидящих бояр, перед шатром, где у полога устроился сам князь. По теплому времени оба были без кафтанов и даже сорочек – рослые, мощные, всем видом выражавшие вызов, они были так похожи на соперников в поединке, что даже у неробких гридей дрогнуло сердце. На сильных плечах Свенельдича еще виднелся длинный шрам из первого похода на греков, а у Хельги красное родимое пятно на левой щеке и на горле, достигающее ключиц, было как никогда похоже на кровь из свежей раны.

Их глаза встретились. В это мгновение воскресли и слились воедино все их споры и противоречия за минувшие четыре года. И главное было одно: двум медведям в одной берлоге не ужиться. Им было тесно на Руси вдвоем.

«Если мне когда-нибудь придется выйти на поле с тобой, свойство меня не остановит…» – вновь прочитал Хельги в серых глазах соперника.

– Эй! – повелительно, скрывая тревогу, окликнул их Ингвар. – Разойдись! Только мне драки между вами сейчас и не хватает! То-то Роман обрадуется.

Мистина первым отвернулся и отошел. Хельги еще помедлил, глядя в широкую мускулистую спину с неровной полосой зажившего шрама. Обвиняя Свенельдича в трусости, он только опозорил бы самого себя. Потому что никто из сидящих вокруг ему бы не поверил.

– Ингвар! – Хельги перевел взгляд на зятя. – Я думал, ты хотел отомстить за свои раны. А ты согласен взять выкуп за свою кровь?

– Если выкуп дадут хороший, почему же нет? – Ингвар был задет этим упреком, но крепился и не подавал вида.

– Но ты мог бы взять больше! Сколько они там ни привезут – зачем тебе, князю русскому, их подачки, когда ты мог бы сам войти во Фракию, в Вифинию, в Пафлагонию и сам взять все, что понравится? Ты мог бы стать преданием, твоим именем и сто лет спустя пугали бы детей! А теперь греки даже о тебе не услышат! Твои предки смотрят на тебя из Одиновых палат, – Хельги показал в небо, – а ты отказываешься мечом и отвагой стяжать славу? Это достойно потомка Отца Ратей?

Сидя на бревне, Ингвар смотрел на Хельги снизу вверх; тот был на пять лет старше, но сейчас Ингвар, уставший от всех сомнений и разумий, сам себе казался старым и мудрым, как Один.

– Да пойми ты, – попросил он, почти без надежды, что Хельги сможет выполнить эту простую просьбу, – я не за одной славой в этот поход пошел. Мне мир нужен. И договор. Вечная любовь с греками и дружба. Чтобы бобров наших туда возить, а вино и паволоки – оттуда. Это мне сейчас всего важнее. У меня держава Русская на руках. Была бы она твоя – и ты бы так рассуждал.

В этом и состояло все дело: у Ингвара была своя держава, а у Хельги не было.

– Если ты заключишь этот мир, я не останусь с тобой, – бросил Хельги, понимая при том, что эта угроза Ингвара скорее порадует. – Я уйду и не вернусь, пока не найду для себя собственную державу. Мой род, моя слава – у меня есть все для этого. Хватило бы только удачи… но… – Он взглянул на своих людей и заставил себя улыбнуться: – Уж этого у меня побольше, чем у иных.

Хельги Красный ушел в свой стан, а среди оставшихся споров больше не было. Своей едва не состоявшейся схваткой с Мистиной Хельги поневоле сплотил всех людей Ингвара – заставил выбрать сторону, и уж потом ее пришлось держаться.

– Да ну ее, славу, – толковали меж собой бояре. – Мы уж пробовали… едва половина живой ушла. В один день тысяча человек живьем сгорела – шутка ли! А никак иначе, кроме как через Боспор Фракийский!

– Царь Морской жертвы-то принял, а ответа не дал. То ли милостив к нам будет, то ли нет.

– Может, в Романовом царстве их греческий бог Морского Царя переборет!

– А сколько мужей в поле полегло… У Себенега брат, у Честонега сын и братанич… всех не перечесть…

– Я двух братьев в Вифинии оставил, а мать моя стара – новых не народит уже…

– Дают выкуп не хуже Олегова – надо брать.

– Князь же того и хотел.

– Будем с греками торговать – больше всякой добычи наживем, и кровь проливать не надо!

– Мы коли все тут уладим – царь нас к себе в палаты позовет мир творить?

– Мир так просто не творится, – объяснял Вефаст, опытный в этих делах. – Сейчас мы только сговоримся, чтобы не воевать больше. Потом от греков к нам в Киев царь должен послов снарядить, они приедут, сядут с нами, будем с ними толковать – как торговать, как, что, по каким законам нашим людям в Царьграде жить. Все обсудим, поедем сами, кого князь изберет, в Царьград, царю свои условия изложим. Если он согласится – велит на харатье написать, сам именем Христовым поклянется мир соблюдать. Потом в Киев поедем со своей харатьей, и князь и вся русь тоже поклянется те условия блюсти на щитах своих, оружии и золоте…

– Уж больно долго! – Бояре были недовольны. – Это еще года два пройдет!

– А как иначе? Мир творить – не блох ловить. Года два проездим, пока сговоримся, зато и мир будет вечный – пока солнце светит и белый свет стоит. Так и запишут.

– То есть на тридцать лет…

– Много хочешь! До первой драки…

* * *

Но вот бояре разошлись по своим дружинам, стемнело. Мистина сидел у костра в собственном стане, обдумывая итоги дня. Улыбнулся про себя: в споре с Хельги он опровергал те же доводы, какие сам приводил в том зимнем разговоре с Эльгой. В тех и других была своя правда. И он отлично понимал Хельги: ведь и его предки прославились набегами, и в воинской славе он с детства привык видеть свою честь. Но Мистина сын Свенельда был бы недостоин своих предков – норманнов и славян, – если бы не умел понять, когда мир изменяется. Когда честь разрушить чужую державу начинает уступать другой – чести построить свою.

Раздался свист