Тайная любовь княгини - Евгений Сухов

— Да, шибко тебя московская государыня приголубила, ничего не скажешь. Вот что я тебе хочу молвить, Юрий Андреевич, как только государыня вытеснила из Думы духовников почившего государя и приблизила к себе полюбовника Ивана Овчину, смута пошла по Руси! Что ни день, так казнь, и всякую неделю наши вотчинные права ущемляются. Вспомни же, какие права мы имели при Василии? Сами себе хозяева были, а сейчас даже удельные князья называют себя холопами государя. Еще год такого правления, и она Рюриковичей сравняет с черными людьми.

— Во всем ты прав, князь, — соглашался с ним Юрий Пенинский. — Ранее бояре в Верхние палаты без доклада входили, а сейчас нас едва ли не на Постельном крыльце держат, словно стольников безродных.

— Вижу, что ты во всем со мной согласен, Юрий Андреевич. Вот потому о главном тебе хочу сказать. Есть в нашем отечестве люди, которым не по нраву порядки Елены Васильевны. Мы только случая дожидаемся, чтобы великую княгиню под белые рученьки в монастырь спровадить. А тогда вместо нее малолетний великий князь останется. Вот мы при нем и будем опекунами. Княжеские и боярские вольности установим по-прежнему, как при дедах и отцах наших бывало. Чего же ты молчишь? С нами ты… или как?

— С тобой я, Василий Васильевич, самолично хочу государыню в монастырь спровадить.

— Здесь я с тобой поспорю, Юрий Андреевич, — сам я мечтаю об этом, а потому ты меня удовольствия не лишай. Я ее отведу, а еще и келью для нее присмотрю крепкую и сторожей приставлю дюжих, чтобы и помышлять о побеге не смела. Пусть сидит себе государыня в монастыре. Мы ей на праздники милостыню подавать станем, а она пускай помолится о нас, грешных.

— А знаешь ли ты, Василий Васильевич, что у старицкого князя был приемный сын?

— Слыхал о таком. Ведаю, что держал он этого приемыша наравне с собственными сыновьями.

— Ну так вот, что я тебе хочу сказать, Василий Васильевич. Это сын Соломониды Сабуровой.

— Ишь ты! Выходит, права была молва, когда утверждала, что у государя есть наследник от первой жены!

— Я полагаю, что это сын Ивана Овчины. Дознался я у игумена, что однажды согрешила она с женолюбивым конюшим, а государь по мужской части тогда бессилен был. Не его это семя.

— А Иван Федорович хорош! — неподдельно изумился Василий Шуйский. — Поначалу Соломониду прибрал, а потом и Елену!

В деревне, заприметив княжеский возок, ударили в колокол, а потом бобровники, совокупившись в огромную толпу, поплелись навстречу князю Шуйскому.

— Ты бы нас, Василий Васильевич, не бранил, — с лаской в голосе начал староста. — Бобров мы по уставной грамоте ловим в тех местах, где великий князь указал.

— А ведомо мне о том, что ловили вы нынешним летом бобров в реке Колакше, в которой под страхом кнута не разрешается бить зверя и ловить рыбу. Так это или нет?! — крикнул князь таким голосом, каким поднимал когда-то полки на штурм вражеского детинца.

— Так-то оно так, Василий Васильевич, а только та грамота при покойном государе составлялась, а при нынешнем добывали мы бобров по всей Колакше.

— А ведомо ли тебе, холоп, что на этой реке стоит дача государева? Здесь же он зайцев бьет. Места эти заповедные, и всякого, кто смеет покой его тревожить, велено считать мятежником!

— Господи! — перепугался староста. — Что же теперь с нами будет?

Василий Шуйский не сразу согнал с себя суровость. Высморкался в кулак, потом отер испачканные пальцы о полы кафтана и только после этого подобрел.

— Большая ваша вина, молодцы, да уж ладно, так и быть, заступлюсь я за вас перед великим московским князем. Добр я! Но только и вы меня должны уважить.

— Да ты только скажи, Василий Васильевич, отец наш родной! Да мы для тебя все, что угодно, сделаем.

— Я много не прошу. Мне бы шубу бобровую, да такую, чтобы в ней не стыдно было во дворец являться.

— Это мы мигом, боярин, — обрадованно пророкотал староста. — Принесите князю Василию Васильевичу шубу.

— Рыжую? — подал голос молодец лет двадцати. Был он такой же скуластый, как и староста, и с такими же плутоватыми глазами.

— Рыжая — это для меньших чинов. А ты неси ту, что с черными пропалинами.

— Мигом я, батюшка! — Детина помчался, лихо разбрасывая по сторонам комья слежавшейся грязи.

Через минуту он явился.

— А хороша! — Староста взял из рук молодца бобровую шубу. — Ты посмотри, боярин, как мех сверкает, а какой ворс длиннющий. А цвет! А перелив какой! Такую шубу не зазорно самому государю-батюшке носить. Бери ее, Василий Васильевич.

Шуйский взял шубу, крякнул от удовольствия. Примерил к плечам и понял, что такой ладной обновы не носил давно.

А староста продолжал:

— Ты бы, государь-батюшка, не бранил нас шибко. Служим мы великому князю, как холопам его положено, а только ведь у нас детишек полная изба, ежели и утаим иной раз шкуру, так это не по лихости, а по нужде.

— Вижу, что не это ты сказать хочешь, говори, чего надобно.

И староста, собравшись с духом, молвил:

— Ты бы разрешил нам, боярин, на речках Отравке да Судогде бобров бить. А мы бы тебе за это шубы справили, какие хочешь.

Василий Васильевич оглядел подарок. Каждый волос напоминал горящую свечу и будто обжигал пальцы.

— Вижу, что не устоять мне. Бейте бобров там, где желаете. А еще я охранную грамоту дам. А теперь ступайте.

Мужики довольно загалдели, а потом, отвесив поясные поклоны, заспешили к своим силкам и ловушкам.

— Видал! — потряс мехом князь Шуйский.

— Видал. Хороша шуба, мне таких носить не доводилось.

— Не доводилось, говоришь… А теперь придется. Забирай шубу, Юрий Андреевич. Это тебе мое пожалование за то, что в дружбе мне не отказал.

— А как же ты сам, Василий Васильевич? — Князь не мог оторвать глаз от подарка.

— Я себе справлю лучше этой… когда Елену в монастырь сведу.

БУКЕТ ОТ МЕЛЬНИКА

Филипп Крутов за последнюю неделю потопил второго порося, а водяное колесо не желало крутиться. Ясно было, что батюшка-водяной придерживает лопасть и ждет, когда к нему пожалует хозяин. Филипп Егорович каждую полночь стал выходить к воде и каяться перед нечистью, что посланные свиньи были недостаточно жирны. Такому господину, как водяной черт, бил себя в грудь мельник, нужна не свинья, а девица, но, поскольку не каждая красавица по своему скудоумию способна ублажить речного боярина, пусть пока батюшка откушает животину.

Видно, доводы мельника достигли ушей водяного — на восьмые сутки колесо закрутилось с прежней силой. Филипп Егорович теперь уже не сомневался, что в скорое время надо привести к реке девицу.

Привязанности водяного боярина мельник знал. Чаще всего на Москве-реке топли девки сытые, с золотыми волосьями, с кожей младенцев и ликом Богородицы. А потому колдун старался отыскать именно такую.

В своем поиске Филипп Егорович Крутов частенько наведывался на многошумные базары. Но среди нищенок и бродяжек девки все больше тощие и темные, словно гарь, да всегда такие крикливые, что от них один переполох. А степенные девицы, завидев Филиппа издалека, бежали от него как от моровой язвы.

Василий Шуйский слегка наклонил голову и протиснул тугое, сытое тело в дверной проем.

— Фу-ты, как у тебя смердит! — вместо приветствия буркнул боярин. — Сразу понятно, что здесь колдун поживает. Такой запах только у кровищи бывает.

— А ты, видать, боярин, кровушки не нюхал. Не так она пахнет. Это травы благовонные. Ими я на рынке торгую. Вот эта называется кашица, она от кашля. А вот этой лучше простуду лечить.

— Я к тебе, однако, не за лечением пришел. Ведаю, что в лиходействе ты преуспел, а потому мне совет добрый нужен.

— Сказывай, только ведь я и за совет деньги беру.

— Об этом я знаю, Филипп Егорович. Вот тебе серебро. — И князь просыпал на лавку горсть монет.

— А ты, боярин, не скуп. Так чего желаешь?

— Снадобье мне ядовитое надобно, да такое, чтобы не сразу заморить можно было. Сыщется?

— А как же, боярин, — усмехнулся колдун, — видишь, подле тебя веник висит? Дохнешь его разок, а потом человека через недельку на погост нести. — И, глядя в глаза боярина, вытаращенные от страха, добавил милостиво: — Только сразу им не потравишь. Поначалу надо чертей в него напустить, а уже потом ворогу подсыпать.

— И сколько за такое снадобье ты попросишь, колдун?

Кругов улыбнулся.

— Это смотря кого ты в преисподнюю надумал спровадить. Уж не государыню ли? Что же это ты, боярин, вдруг вспотел? Вон какая испарина на плешине выступила. Таким сырым я даже батюшку-водяного не видывал. Да ты не пугайся, Василий Васильевич, я ведь колдун, а дурные мысли — они у тебя на челе написаны.

— Да ты и вправду ведун!

— А то как же, боярин. А теперь сыпь свое серебро, да за такое дело — поболее, а я наговор на веничек сотворю.