Княгиня Ольга - Елизавета Алексеевна Дворецкая

Не шевелясь, люди слушали о роскоши и красоте мараморяных палат, стенной росписи, мозаичных полах, золоченых светильниках и курильницах, выложенных гладким камнем водоемах в саду, где среди гранатовых деревьев разгуливают дивные птицы павлины. И сам Хельги, живущий среди этого невиданного богатства со своей дружиной, ничем не уступал Волху из сказания – как хитростью, так и доблестью.

– Прислан был тот Ермий ко мне старшим царевым боярином – Феофаном, а ему сие дело сам Роман поручил, – с непринужденным достоинством продолжал Хельги. И всем слушавшим казалось, будто он видел греческого цесаря своими глазами, хотя этого он вовсе не говорил. – И передал вот что: дескать, желает Роман, чтобы держава его жила со всеми окрестными землями в дружбе. Но никому в царстве Греческом неведомо было, жив ли князь русский Ингвар. А обо мне греки знали, что я – рода Олегова и ему самому родной племянник. Посему и прислал царь посла ко мне. Дескать, если ты… – Здесь Хельги запнулся, будто понял, что выдает лишнее. – Кто бы, говорит, ни был князем русским, я с ним желаю иметь мир, любовь, и чтобы в ближайшие же годы обменяться нам послами, мир сотворить и положить ряд…

– А чтобы нам дань давать, не говорили? – нетерпеливо перебил Видибор. – Как при Олеге давали.

– Торговать-то когда начнем? – подхватил Честонег среди взволнованного гула.

– Уж если будем с ними мир творить, то без дани не обойдется, это уже обычай такой, – уверенно кивнул Хельги. – А царь передавал, что мира с нами весьма желает, чтобы нам между собой торговать. И еще сулил дары богатые, если только мы в его Христову веру перейдем.

– Это нам не по обычаю, – возражал Дорогожа. – Всяк дедова обычая держись, и будет род твой крепок на земле.

– Прав ты, боярин! – Хельги почтительно склонил голову перед пожилым жрецом. – Потому мы царских даров не приняли, а увезли с собой то, что мечом в земле Вифинской взяли.

И казалось, что лишь неисполнимое требование перемены веры помешало Хельги заключить так нужное всем «совещание» прямо в том мараморяном дворце.

– А у князя вон жена новая – греческой веры, – вставил Радовек. Он все еще не мог простить Ингвару изгнания своего старшего сына, хотя на княжьи пиры ходил наряду со всеми старейшинами родов. – Может, он-то и задумал чуров отринуть, в греческую веру податься?

– Этого я знать не могу, – засмеялся Хельги; сестра его поджала губы и с негодованием отвернулась. – Об этом вам, люди добрые, лучше у него самого спросить.

Но вот служанки дошили печальные сряды, и теперь Эльге и Уте надлежало облачиться в белое в знак скорби по младшему брату. В то утро, когда белое платье и хенгерок ждали Эльгу, разложенные на ларе, девочки, Живлянка и Валка, ворвались в избу, где Совка еще только чесала княгине волосы, с криком:

– Снег идет!

Эльга встрепенулась, Совка выронила гребень. Первый снег радует сердца всех женщин, от девчонок до старух. Кому-то он несет игры в снежки и катание на санях, кому-то – скорую свадьбу, кому-то – отбеливание нового льна. Но в этом году все было иначе. Деревья еще стояли в пестрой листве, а трава оставалась совсем зеленой, вводя в обман надеждой, будто зима вовсе не собирается приходить. Но не первый день в воздухе ощущался холодок, и Эльга с тревогой посматривала на небо. Так хотелось верить, что в этом году владычица зимы явится в земной мир попозже! Но вслед за девочками в избу вошла Ута, и на лице ее была печаль, будто она несла дурную весть. Эльга подошла к ней; на рукавах домашней серой свиты сестры, на шерстяном платке, наброшенном на голову, таяли белые крупинки. Превращались в прозрачные капли, похожие на слезы обманутой надежды.

Но вот Совка заплела ей волосы и уложила косы под повой. Эльга надела белую сряду, и руки у нее дрожали. Потом набросила шерстяное покрывало, тоже белое, и вышла наружу. Мостки, в разных направлениях пересекавшие Свенельдов двор, подмерзшая земля, желто-серые соломенные крыши – все было усеяно белым пухом Марениных лебедей. Не выходя из-под навеса у двери, Эльга смотрела, как он полнит воздух, скапливается в следах ног и копыт. Она и земля-матушка в один и тот же день оделись в «печаль», и эти белые пушинки ложились на ее сердце тяжким грузом. Окончательно погребали надежду, и так едва дышавшую.

Дева Марена явилась в мир, принесла зиму и завершила пору странствий. Те, кто мог вернуться домой из дальних краев, уже вернулись. Возвратился Хельги и на днях будет приносить на Святой горе жертвы богам в благодарность. И она, Эльга, тоже будет возносить хвалу богам, что вернули ей мужа и брата. Но хвале этой не хватит искренности, ибо к ней не вернулась половина сердца.

«Где он? – мысленно спрашивала она у облаков. – Вам же сверху все видно. Где он сейчас? В Греческом царстве, где не падает снег? В дороге – смотрит на эти белые хлопья с досадой и опасением, боится холодов, что скуют Днепр льдом и вынудят дружину искать пристанище на полпути? Или…»

Задавать вопросы Марене она не решалась даже мысленно. Что, если Мистина уже пришел в объятия той жены, что имеет сотни тысяч мужей и рада каждому… Что, если та уже постелила ему постель из земли и укрыла от снега тяжелым земляным одеялом… И теперь не дотянуться до него, вытяни руки хоть на целое поприще.

Открылась дверь девичьей избы, на двор из-под навеса выскочила Дивуша – пятнадцатилетняя падчерица Уты по первому мужу. С наброшенным на голову платком побежала по мосткам в поварню: надо думать, с распоряжениями от хозяйки. Глядя на нее, Эльга вспомнила, как сама девчонкой так же бегала в материнском сером платке. В последние дни Дивуша ходила с исплаканными глазами, хотя в кровном родстве с Эльгой и Утой не состояла и обычай ее не обязывал сокрушаться по их погибшему брату. Может, именно потому, что в родстве с Эймундом Дивуша не была, она теперь и жалеет о нем не слабее кровной родни… Девка ведь уже совсем невеста, а Эймунд такой красивый парень… был. Мысль эта пришла к Эльге легко, но оставила тяжкий след. Ее сердце готово было лопнуть под напором того же рода горя, что терзало бедную Дивушу. Благо вам, боги,