Княгиня Ольга - Елизавета Алексеевна Дворецкая

– Может, отдать им невесту? – среди общей тишины сказал Видибор. – Если они за нее ратью идти готовы, а мы и без князя…

– Не за невесту они готовы ратиться, а за наследство мужа моего, – ответила Эльга, у которой было время все хорошо обдумать. – И коли так, то лучше я мою племянницу своими руками Ящеру отдам, чем Володиславу древлянскому. Не на свадьбу, мужи полянские, а на рать собираться надо. И не с уграми, а с древлянами! Неспроста они с князем в поход идти не пожелали. Выжидали, чтобы Доля отвернулась от него.

– Так неужели отвернулась? – спросил боярин Дорогожа, Велесов жрец. – Или Перуна перед выходом худо жертвами почтили?

– Об этом у нас еще нет верных вестей, – Эльга отогнала мысль о письме Амрама, запертом в укладке. – Торопятся древляне, на испуг нас берут. Но мы ведь не из робких, нет? – Она пристально оглядела бояр, будто требуя от каждого показать свою твердость духа. – Осень скоро, князь из похода воротится. Ну а пока он идет, мы и сами город свой древлянам в обиду не дадим. Так, мужи полянские?

* * *

– …И взяли меня те мужи, и возвели на третье небо, и поставили среди рая. И было то место красоты неописуемой! Увидел я всякие благоцветные деревья со зрелыми и благоуханными плодами. Посреди места того росло древо жизни, на котором почивает Бог, когда входит в рай. И древо это неописуемо по своей красоте и благоуханию и прекраснее любого творения. Оно отовсюду златовидно, красно, огне-образно и покрывает собой весь рай…

Ингвар неспешно прохаживался в дальнем конце покоя – от обрамленного мраморным резным сводом окна к расписной стене и обратно, разминая ногу. Уже без клюки. За полтора месяца рана зажила, оставив кривой багровый шрам и даже выемку, но и легкая боль радовала его, доказывая, что он вполне владеет своим телом. Как до того злосчастного дня в Боспоре Фракийском…

Теперь все его радовало: и свое здоровье, и молодая жена, и даже эти поучения ее попина, Ригора, которого ей вручил Калимир наряду с прочим приданым. А болгарский патриарх Дамиан из Доростола прислал в дар две книги – две толстые стопки пергаментных листов, покрытых моравскими письменами. В Несебре все прямо ахнули, когда ко дню свадьбы прибыли патриаршьи слуги с этим подношением. Ингвар не понимал, почему он считается такой драгоценностью: доски, покрывающие листы сверху и внизу, были обтянуты простой крашеной кожей.

– Ты богат, если имеешь Ветхий и Новый Завет и иные книги, содержащие поучительные слова! – втолковывал ему восхищенный епископ несебрский, Киприян. – От тебя лишь зависит теперь избежать огня вечного.

Ингвар нахмурился: в упоминаниях об огне ему слышался укор и поношение. Долгополому хорошо рассуждать – на нем доспех не горел.

– Нет, человек, не прячься от слов Божьих, но радуйся, что с их помощью спасешься!

Огняна-Мария радовалась, и Ингвар не собирался спорить. Пусть веселится. И лишь понадеялся в душе: уж наверное, Свенельдич во славу Перуна раздобудет у греков что-нибудь получше…

– …Оно сочетает достоинства всех растущих деревьев и плодов. Корень его находится в раю, у выхода на краю земли. Рай же лежит между тлением и нетлением. Из-под корня выходят два источника: один источает мед и млеко, а другой – елей и вино. Разделяясь на четыре части, они тихо струятся и входят в Эдем между тлением и нетлением. Выходят же они с другой стороны, разливаясь на сорок ручьев, и бегут по земле, обращаясь по кругу, подобно остальным воздушным стихиям…

Ровный голос Ригора не мешал Ингвару думать о своем. Лучи из окна падали на мраморный пол, белые и красные мозаичные плитки словно перемигивались. Здесь, во дворце Малого Преслава на Дунае, Ингвар с новой женой и дружиной жил уже неделю. Сюда их привез Боян после того, как Ингвар окончательно встал на ноги и справил свадьбу. Ингвар тогда не знал, на что решиться. Несмотря на всю свою красоту, город Несебр порядком надоел ему: тянуло домой, в Киев.

Медлить из-за раненых уже не приходилось: кому было суждено умереть, умерли, а кому суденицы продлили нить, поправились. Неходячих еще оставалось человек десять, но они не сильно обременяли дружину в пять без малого сотен человек. С такой силой уже можно было пройти долгий путь до Киева, не боясь и днепровских порогов. К тому же Боян обещал проводить его со своими багатурами, а еще новое звание родича печенежских ханов обещало безопасность больше прежнего.

Но Ингвар хмурился, воображая, как вернется в Киев, имея из добычи главным образом две свежих дыры в шкуре. От привезенного с берегов Босфора осталось не много. Самые лучшие вещи – серебряные и позолоченные церковные сосуды, украшения подороже – он на свадьбе раздал новым родичам, отправил царю Петру и кавхану Георги. Те сами не почтили свадьбу присутствием, но прислали подарки со стариком – ичиргу-боилом по имени Мостич. Мостичу тоже подарили самую лучшую застежку на плащ – круглую, из золота, с цветной эмалью в серединке и жемчужным ободком по краю.

В Подунавье жать начинали раньше, чем в Полянской земле, и теперь хлеба уже убрали. Здесь окончание жатвы справляют так же весело, как у полян: из последних колосьев собирают сноп, одевают в женское платье, называют «жнивная царица» и торжественно несут освящать в церковь. Ингвар с Бояном и другими боилами ждал шествие у преславской церкви Святых Апостолов, а возглавляла жниц Огняна-Мария – в женском уборе еще более прекрасная, чем в тот день, когда в облике Солнцевой Невесты передвигалась на носилках под красным покрывалом.

Но шумные пиры по случаю дожинок напоминали Ингвару – близится осень. Каждый день он встречал надеждой: нынче будут вести от Мистины. Сначала он ждал вестей об успехе, теперь жаждал ну хоть каких-нибудь. Но вестей не было.

– …Триста светлейших ангелов охраняют рай и своим немолчным пением денно и нощно служат Господу. И воскликнул я: «Как прекрасно это место!» И сказали мне мужи: «Енох, место это уготовано праведникам, испытавшим за свою жизнь всяческие напасти…»

Книгу Еноха, ходившего на небо и видевшего Бога, отец Ригор читал не Ингвару. На скамьях перед ним сидели человек двадцать русов во главе с Дивосилом – с недавних пор рабом Божьим Ермолаем.

Образ сияющего золотом «военного креста», мельком увиденного в миг ужаса и растерянности, запечатлелся в памяти как меч божьего гнева. Казалось, это он божественной