Княгиня Ольга - Елизавета Алексеевна Дворецкая

Мистина, тоже одетый для боя, в своем новом позолоченном клибанионе – глупо получить стрелу в грудь в ночной неразберихе на пороге большого успеха, – со своей дружиной ждал на середине лестницы. Ниже стояла основная часть войска.

– Там почти негде войти! – орал Ульрек, присланный Хавстейном. – Весь двор забит – бабы, скотина, лысый тролль!

Из-за стены и впрямь доносился шум всеобщего смятения – крики, боевые кличи, треск и грохот.

– Разобрать завал и гнать прочь всех лишних, – велел Мистина. – Еще люди нужны?

– Нет, там и этим не пройти!

Во дворе была давка: чтобы очистить место, хирдманы заталкивали греков в церковь, не давая выйти оттуда монахам, вышибали все подряд двери – в кельи и кладовые, – древками копий и криком загоняли туда вперемешку людей и скотину. Сотни беженцев набились в разные хозяйственные помещения, лежали прямо на земле перед воротами, в крытых галереях зданий, с трех сторон окружавших двор и лепившихся к скале. Сильно воняло навозом от приведенного сюда скота: навоз сбрасывали со стены, но не успевали убрать весь. К тому же овцы и козы, уже второй день не кормленные, отчаянно блеяли, увеличивая всеобщее смятение. Напуганные греки неслись по стене, выбегали на утес, и многие, не сумев остановиться в темноте, срывались вниз.

Мистина увел своих людей, освободив лестницу. Хавстейн пригнал греков-мужчин, монахов и беженцев, разбирать завал: сверху под предостерегающие крики покатились камни.

Только на рассвете Мистина и прочие бояре смогли попасть в монастырь. Беженцев-мужчин к тому времени уже выгнали через раскрытые ворота, оставив внутри только женщин. Иные из монахов не желали уходить из церкви, молились, стоя на коленях и не замечая беснующихся вокруг варваров. Таких Хавстейн, недолго думая, велел выволочь и сбросить со стены. К рассвету на камнях уже лежало с десяток тел в серых рясах и куколях. Козы и овцы, выгнанные по лестнице наружу, паслись на окрестных склонах и опушках, жадно щипали траву и уже забыли о пережитом.

Когда рассвело и появился простор, стали разбирать добычу. Выносили из церкви и складывали прямо во дворе сосуды, кресты, покровы, иконы в серебряных и позолоченных окладах, серебряные и бронзовые светильники, разные лари и ларчики. Выломав все двери, бегло осмотрели почти пустые кельи, зато обнаружили монастырскую казну. За несколько веков здесь накопилось немало драгоценных подношений: чаш, блюд, украшений. Пожитки беженцев по сравнению с этим были мелочью, так что их лишь по привычке переворошили и почти все бросили. Только те из отроков, у кого пострадала одежда, выбрали себе обновки.

На двор несли лари, сбивали замки, открывали крышки. Толпясь вокруг, отроки охали – на ярком солнце вспыхивали серебром и позолотой чаши, браслеты, кресты, светильники, блюда.

Среди сокровищ, бросаемых к его ногам, Мистина вдруг углядел в ларце с монетами и украшениями нечто необычное – женские серьги дивной красоты. Наклонившись, поднял одну.

– Йо-отуна ма-ать! – в изумлении протянул рядом с ним Ратияр.

Серьги были сделаны в виде золотого полумесяца спинкой вниз; дужка, вставляемая в ухо, завершала круг. Внутри полумесяца сиял эмалевыми красками узор из побегов и цветов – синих и красных на зеленом поле. С нижней стороны полумесяца шли шесть лучей, собранных из крошечных золотых шариков, а между ними помещались пять золотых шпеньков, на каждый были насажены по две жемчужины. Довольно крупные – шириной с два сустава женского пальца – серьги бросались в глаза даже среди прочих дорогих украшений, где тоже было и золото, и самоцветы, и жемчуг.

– Пес тебе в мутный глаз! – выразил свое восхищение старший воевода.

На грязной ладони украшение сияло, будто благоухающий осколок небесного сада, плод того дерева Золотого царства, что все из золота – и ветки, и листья, и цветы. Только в загадочном городе внутри горы, где упрямые греческие тролли пели свои песни под грохот сражения, можно было найти такое чудо.

– Это мы делить не будем. – Мистина взял вторую серьгу, выложил обе рядом на ладонь, полюбовался, поднял глаза. – Пойдет в долю княгини.

Это было против правил. Не полагалось ничего делить и присваивать ранее окончания похода, когда станет ясно количество уцелевших и можно будет определить долю каждого из живых и павших сообразно заслугам. Для своей собственной жены даже воевода ничего не мог бы взять. Но возражать никто не стал. Княгиня – особая статья. Ей не нужно совершать подвиги, дабы заслужить долю в добыче. Она получит ее просто потому, что удача княгини, как и князя, обеспечивает взятие вообще какой бы то ни было добычи.

Мистина обвел глазами толпившихся вокруг воевод и отроков, будто спрашивая: никто не возражает?

И что-то такое мелькнуло в его лице, что людям вспомнился тот день на заставе Иерон, когда Свенельдич стоял перед погребальным помостом, от шеи до колен залитый кровью греческих пленниц, с окровавленным скрамасаксом в руке, и глаза его были как окна в Навь…

– Ну, кому же… – примирительно произнес Родослав. – Такая красота простой бабе и не пристала, княгине разве что…

А Мистина сразу подумал об Эльге, едва увидел это чудо. Серьги были ей под стать: так же прекрасны, но по-своему. Драгоценность, созданная неповторимым сочетанием достоинств – это было общим у княгини киевской и у этих серег. И оттого они уже казались не просто ее собственностью, но ее частью. Не то что отдать их кому-то другому, но просто выпустить из рук было немыслимо. И он сунул их в кошель на поясе, впервые за этот поход мельком подумав: когда я вернусь…

В монастыре провели сутки: одни отдыхали, другие обшаривали все углы, нет ли каких тайников. Прямо перед стенами устроили погребальные костры для своих убитых, потом зарыли прах в землю. Пора было уходить: над телами греков, над шкурами и внутренностями забитого скота уже роились мухи, и, если стихал ветер, вонь падали отчетливо пробивалась сквозь свежий дух окрестных ельников.

Назавтра на рассвете тронулись в обратный путь. На повозках, брошенных беженцами, везли добычу. Скот, найденный в монастыре и вокруг, уже съели: сотни овец и коз шеститысячному войску едва хватило на день, и то с прибавкой прочих припасов селян и монахов.

Среди дружины шагал Уннар, видом своим вызывая завистливый смех. По разрешению Мистины, он тоже выбрал себе награду прямо сейчас. Его прельстил складень – три соединенные вместе серебряные доски длиной в полсажени, покрытые чеканкой с изображением каких-то людей. Трудно было