Наблюдения, или Любые приказы госпожи - Джейн Харрис

В течение недели я еще пять раз поработала девственницей, с пятью разными джентльменами, и к субботе у нас набралось достаточно денег на дорогу в Чортландию. Сперва Бриджет говорила, что Джо поплывет на одном корабле с нами. А ближе ко дню отбытия она сообщила, что он поехал вперед и мы с ним встретимся в Глазго. В ответ на все уточняющие «когда» и «где» мать не могла придумать ничего лучше «да какая тебе разница».

Кажется, тут-то я и начала подозревать, что история про их с Джо пылкое примирение в порту — неправда. Но я держала пасть закрытой и гнала прочь всякие мысли на этот счет — тогда я не сумела бы объяснить почему, но сейчас думаю, я просто не хотела рвать себе сердце.

После Дублина Глазго показался мне огромным, шумным и полным сумасшедших. В течение первой минуты после высадки с корабля я увидела взрослую тетку, стоявшую на карачках и лаявшую по-собачьи, мужчину, пиликавшего на скрипке из конского черепа, и мальчишку, который со всех сил крутил над головой макрель, покуда из нее не вылетели блестящие кишки, похожие на атласные ленты. Над запруженной народом пристанью простиралось страшное небо в зареве огня и клубах черного дыма, которые словно вырывались из самых врат ада, но в действительности исходили из литейных цехов за рекой. И думаете наш славный, по уши влюбленный Джо Димпси встречал нас на причале с распростертыми объятиями и лучезарной улыбкой? Черта с два.

Мать наняла комнату на Стоквелл-стрит рядом с канатной мастерской и первые несколько дней провела за розысками Джо. Она обегала все ипподромы, все кабаки, все игорные притоны и танцевальные залы, а когда поиски ничего не дали, поместила в «Геральд» объявление с обещанием денежного вознаграждения за любые сведения о местопребывании Джо Димпси. Но никаких известий не поступило.

Через неделю у нас закончились деньги, и мать отправила меня на заработки. Сама она переходит на неполную занятость, заявила она. Она годами пахала на износ, чтобы накормить и одеть меня. Раз я все равно уже не целка, теперь настала моя очередь ежедневно приносить домой денюжку, а она будет присоединяться ко мне только под настроение.

С того дня все мои мысли и чувства были словно заперты в моей груди, теснились там, не находя выхода и затрудняя мне дыхание. Но другой жизни я не знала, поэтому загоняла сомнения глубоко внутрь и делала что велят. Кроме того, я страшно боялась матери.

Со временем она научила меня разным изощренным приемам нашего ремесла (уверена, вы меня простите, если я не стану их описывать) и вскорости ухитрилась разместить заметки о нас обеих в каталоге под названием «Веселые дамы Глазго», имевшем подпольное хождение в городе. Я там была отрекомендована как «Розанчик, прелестная юная отрочица (полагаю, она имела в виду „отроковица“), которая, несмотря на свой нежный возраст, любит поиграть на беззвучной флейте и владеет инструментом мастерски». Себя же мать описала следующим образом: «Пышнотелая красавица Елена Троянская, чьим выдающимся достоинствам не найдется равных ни в этом мире, ни в том».

Вскоре мы стали такими же постоянными персонажами на городских улицах, как местные девушки — в любом случае большинство из них тоже перебрались сюда из Ирландии, а потому у нас нашлось много общего. Суббота и понедельник были прибыльными днями, поскольку по воскресеньям действовал сухой закон и народ в порядке компенсации напивался вусмерть накануне и на другой день. Но все девушки отчаянно соперничали за клиентов, и если ты не была сногсшибательной красоткой или не предлагала какие-нибудь «особые» услуги, заработать на жизнь было трудно. Тем более что моя мать пила как лошадь. В скором времени нас вышвырнули со Стоквелл-стрит за неуплату аренды, и в конечном счете мы оказались в подвальной комнатушке на Гэллоугейт. Жили там, слава богу, только мы двое, но в подвале зимой и летом стояла холодная сырость, и одежда покрывалась плесенью, стоило ее снять хоть на минуту. Единственный способ согреться, часто повторяла Бриджет, это дерябнуть еще рюмашку.

После переезда на Гэллоугейт моя мать, казалось, напрочь забыла про Джо Димпси. Она обзавелась новыми подружками и неминуемо стала связываться с разными мужиками. Для счастья Бриджет непременно нужен был сожитель, но не абы какой, а непременно одаренный тем или иным талантом, выделяющим его из толпы. Возьмем моего так называемого папашу Дылду Макпартленда. Бриджет любила похваляться его огромным хером и недюжинными танцевальными способностями. А Джо Димпси, безусловно, был чертовски хорош собой, но больше всего она любила докладывать всем и каждому про его великий природный ум и вероятность, пускай сколь угодно слабую, что однажды Джо возделает его и засеет семенами просвещения в университете. Она вечно задавалась честолюбивыми мечтами.

Первым любовником Бриджет в Глазго стал ночной портье из гостиницы «Тонтин». Велика невидаль, скажете вы и будете правы, но этот малый был итальянцем по имени Марко, и познакомилась она с ним в театре Парри. Ночной портье Марко лицом походил на больного верблюда. Он носил прозвище Макаронник, потому что в нашем квартале жили люди глупые и темные, отродясь не видавшие ни одного итальянца, кроме него. Марко был вруном каких поискать и рассказывал про себя каждый раз разное. Сейчас он родом из Рима, а через минуту уже из Вероны. Порой он заявлял, что находится в изгнании. Да черта лысого в изгнании! Если его и впрямь вышвырнули из страны, так по той единственной причине, что он там осточертел всем до коликов, лживый вороватый паскудник. Иногда, слегка подвыпив, Марко принимался заливать всем подряд, что он благородного происхождения — чем страшно потешал народ, особенно когда уточнял титул, со своим-то акцентом. «Я баран», — важно сообщал он, и мало кто оспаривал данное утверждение. Слава богу он быстро надоел моей матери. В конечном счете она выставила его прочь за то, что он допил последний глоток из ее бутылки, пока она спала. Она по-прежнему числила Марко в своих дружках-приятелях, но за глаза постоянно толковала о его недостатках и все вздыхала, мол, сердце за него болит, бедолагу можно только пожалеть — нехитрый прием, позволявший Бриджет чувствовать свое превосходство над окружающими.

Потом она сменила еще несколько сожителей, ничем не лучше Марко. Вообще те дни помнятся мне как в тумане, поскольку вскоре я по примеру матери завела обычай выпивать для поднятия настроения. На первых порах выходить из дому трезвой мне просто не имело смысла: в таких случаях я не зарабатывала и полпенни, потому что не решалась заговорить ни с одним мужчиной. Конечно, с течением месяцев я постепенно избавлялась от застенчивости и в конце концов стала такой же бойкой, как любая другая уличная девица, но к тому времени я уже крепко привыкла пропускать глоточек с утра и при каждой возможности в ходе дня.

Так прошло три или четыре года. Не могу сказать, что я была счастливой или несчастной. Я почти ничего не чувствовала. Думаю, в глубине души я понимала, что занимаюсь непотребным делом. Один джентльмен дал мне два шиллинга за то, чтобы я просто рассказала о своей жизни. Он был англичанином, членом какого-то Общества и изо всех сил старался объяснить, почему я сама виновата в своем прискорбном положении. Мне было нечего ему ответить. Меня страшно поразило, что он обращался ко мне «сударыня», меня никто так раньше не называл. За дополнительный шиллинг учтивый джентльмен попросил показать мое жилище и я подумала, ага, ну наконец-то, он уже на пороге начнет тереться об меня своим набалдашником. Но он только окинул взглядом нашу комнату и тотчас ушел прочь, и единственное, что он мне втер, это религиозную брошюру, подаренную на прощанье. Тогда я еще не знала грамоте и не могла прочитать, что там написано, вдобавок мать, воротившись домой, мигом пустила брошюру на растопку. По правде говоря, сама Бриджет немного умела читать и писать, потому что в детстве пару лет проучилась в школе, но она не передала мне своих знаний. Она научила меня лишь одному: как доставить удовольствие мужчине.

Примерно тогда у меня начались ночные кошмары. Вместо двух-трех глотков спиртного в день я пила много. Не знаю, сколько именно, но много. Просто хотела забыть, что я делала. Ужасные вещи, которые я делала. Ужасные вещи, которые мать заставляла меня делать, чтобы «джентльмены не скучали».

Благодарение Господу, мой мистер Леви спас меня. Бедный мистер Леви! Отошедший в Царство Божие или куда там отходят евреи. Я страшно убивалась, когда он умер. И боялась возвращаться к матери. Я хорошо помню утро, когда меня вышвырнули из дома на Краун-Гарденс и я притащилась обратно на Гэллоугейт. В поисках Бриджет я обошла весь рынок и заглянула в наше жилище, но в конечном счете нашла ее в заведении Добби, уже с залитыми зенками. Ночной портье Марсо сидел подле нее, уронив башку на стол.