Кью - Лютер Блиссет

Денк выводит меня в люди и представляет брату по имени Томас Пуэль. В ожидании Гута мы стоим в стороне от болтающей компании.

— Здесь будет грандиозная битва.

— Что вы хотите сказать?

— Гут был в Никольсбурге и встречался с Губмайером, братом из тех мест, который больше не хочет иметь ничего общего с безумием Гута. Кажется, наш Ганс предложил больше не платить налоги и отказываться служить в ополчении. В результате власти заперли его в замке, а он с помощью друга умудрился сбежать через окно. Представляю, насколько он был взбешен, но сейчас он может разыгрывать из себя мученика. Он и здесь будет выдвигать подобные предложения.

Незнакомые серьезные лица. Я убеждаю Иоганна сесть рядом со мной в стороне от остальных.

— Дашер и остальные твердо стоят на земле, а я попытаюсь ограничить ущерб, который может нанести Гут. Если мы сейчас вступим в конфликт с властями, у нас не будет времени для укрепления наших рядов. Но попробуй объясни это ему…

Словно призванный Денком, он появляется в центре гостиной в позе пророка, которая вместо того, чтобы заставить меня закатиться от смеха, лишь заставила меня пожалеть его.

Она одевается, не сказав ни слова. Свет струится в окно, впуская вечер в комнату.

Лежа на боку, я смотрю на колокольню на фоне неба — стаи ласточек… Дрозд прыгает по подоконнику, подозрительно изучая меня. Я чувствую тяжесть своего тела, вялых мышц, словно подвешенных в пустоте.

— Ты еще хочешь меня?

Не хочу качать головой, поднимать взгляд, говорить. Дрозд свистит и улетает прочь.

Рука дотягивается до сумки под кроватью. Протягиваю ей монеты поверх одеяла.

— Благодаря этому мы могли бы заняться любовью снова.

Мой голос звучит невнятно — я едва бормочу:

— Я богат. И устал.

Полная тишина говорит мне, что она ушла. Я по-прежнему не двигаюсь. Думаю об этих безумцах, спорящих, когда придет Судный день. О том, что своим поспешным уходом оскорбил их. О том, что Денка, без сомнения, поймут и оценят. И о том, что свежий воздух на улицах пьянил меня, пока я бесцельно шатался по городу. Что она выбрала именно того незнакомца, за которым стоило пойти следом, что он был молод и несчастен, как и сама Дана, что она предложила ему тепло и улыбку, показавшиеся почти искренними. Я решил не думать.

Друзья мертвы, а к словам тех, кто остался, я откровенно глух. Бога здесь больше нет, Он предал нас в один прекрасный весенний день, исчезнув из мира, забыв обо всех своих обещаниях и оставив нам жизнь взаймы. Оставив нас совершенно свободными, чтобы тратить ее на всяческую дребедень.

Дрозд, вернувшийся на подоконник, продолжает взывать к башням. Сон заставляет меня закрыть глаза.

Мне не удается вспомнить твое лицо: ты как тень, как призрак, проскальзывающий на границе между событиями дня и поджидающий в темноте. Ты нищий, выпрашивающий милостыню в аллеях, и жирный купец, остановившийся в соседней комнате. Ты, и та молодая шлюха, и шпик, выслеживающий меня повсюду. Все и никто — твой род пришел в мир вместе с Адамом: злосчастный и противный Создателю. Войско, ожидавшее нас за холмами.

Коэлет, Екклесиаст. Предвестник несчастья. Три письма, полные замечательных, льстивых для Магистра слов, новостей и ценных советов. Под Франкенхаузеном мы встретили не армию калек, которую ты нам обещал, а сильное боеспособное войско. А ты писал, что мы без труда сможем их смести.

Ты хотел, чтобы мы вышли на эту равнину и всех нас вырезали.

У Денка прекрасная семья, спокойная, хотя они отнюдь не преуспевают: одежда поношена и во многих местах залатана, в доме шаром покати. Его жена, Клара, готовила мне обед, а старшая дочь занималась братишкой, пока мать накрывала на стол.

— Тебе не стоит уходить так просто.

Сожаления нет, он разливает шнапс по стаканам и протягивает мне один.

— Возможно. Но меня уже тошнит от дискуссий на определенную тему.

Она склоняет голову, пытаясь возродить огонь в очаге, вороша угли кочергой.

— Если Гут немного болен на голову, это не означает, что…

— Не в Гуте дело.

Он пожимает плечами:

— Я не могу заставить тебя верить в этот собор силой. Я просто прошу тебя проявлять больше доверия к нашим знакомым.

— За эти годы я сильно изменился, Иоганн.

Я произношу имя пониженным голосом — теперь это вошло в привычку:

— Магистр Томас под Франкенхаузеном не хотел, чтобы всех нас вырезали: просто сведения, которые он получал, были неверными. — Я смотрю Денку в глаза, давая возможность понять и оценить эти слова. — Кто-то, кто-то из тех, кому Магистр доверял, послал ему письмо с ложными сведениями.

— Томаса Мюнцера предали? Невозможно…

Запускаю руку под рубашку и втаскиваю оттуда пожелтевшие страницы:

— Прочти, если не веришь мне.

Голубые глаза быстро пробегают по строчкам, а на лице в это время отражается нечто среднее между недоверием и отвращением:

— Господь всемогущий…

— Оно датировано 1 мая 1525 года. То есть написано за две недели до бойни. Филипп Гессенский уже отрезал юг и форсированным маршем продвигался к Франкенхаузену. — Жду, пока мои слова дойдут. — Здесь у меня еще два других письма, написанные за два года до этого. Они полны самых возвышенных слов: никто не смог бы усомниться в их искренности.

Этот человек какое-то время заискивал перед Магистром, чтобы завоевать его доверие.

Передаю ему остальные письма. Гримаса, исказившая его лицо, не оставляет сомнений, что слова жгут его изнутри. Он быстро пробегает глазами по плохо сохранившимся строчкам, разгадывая их скрытый смысл, пока лицо его не каменеет, а глаза не становятся крошечными.

— Я храню эти письма все это время.

Мы смотрим друг другу в глаза: в них пылает отражение костра, вокруг которого пляшут ведьмы на шабаше.

— Я был с ним, Иоганн, до самого конца. Это Магистр приказал мне спасаться бегством, предоставив его собственной судьбе. И я сделал это не раздумывая.

Мы молча сидим, вновь погрузившись в воспоминания, но мне кажется, я понимаю течение его мыслей.

В конце концов я слышу его бормотание:

— Коэлет. Екклесиаст.

Я киваю головой:

— Человек из общины, любой из этих людей. Один из тех, кому Магистр доверял, и тот, кто послал его на бойню. Я больше не верю никому, Иоганн, писакам и докторишкам в особенности. Я не имею ничего против твоих друзей, но не проси меня сидеть и выслушивать ту чушь, которую они несут.

— Если ты не захочешь присоединиться к нам, я буду уважать твое мнение. Но об одном я должен тебя попросить — останься моим другом. — Он бросает взгляд во мрак соседней комнаты: — У меня семья. Если мне придется спешно бежать из города, я не смогу взять их с собой.

Больше в словах нет нужды: у нас по-прежнему есть то, чего не отнимет ни один шпик, ни одно поражение.

— Не беспокойся. Я присмотрю за ними.

Йоханнес Денк—единственный друг, который остался у меня.

Глава 9

Три удара и голос за дверью:

— Это я, Денк, открой!

Я вскакиваю с кровати, сбрасывая одеяло.

— Ищейки. Они взяли Дашера — ворвались к нему в дом, пока все спали.

— Вот дерьмо! — Я начинаю поспешно одеваться.

— В квартале полно стражников: они ходят по домам, им известно, где мы живем.

— А твои?

— У друзей, в безопасном месте, и нам тоже придется идти туда, здесь слишком опасно — они хватают всех, кто не живет в городе…

Собираю вещи и надежно прячу дагу под плащом.

— Это тебе совсем не пригодится.

— А может, и пригодится. Идем, показывай дорогу.

Мы спускаемся по лестнице и выходим в переулок. Он ведет меня по узким улочкам, где уже начинают открываться магазины. Я следую за ним, совершенно не ориентируясь в пространстве, мы входим в нищенский квартал. Я врезаюсь в собачью будку, которую отбрасываю ударом ноги: все время — за Денком, сердце бьется в горле. Мы останавливаемся перед крошечной дверью: два удара и невнятно промямленное слово. Нам открывают. Мы входим. Внутри темно. Ничего не видно. Он толкает меня к люку.

— Осторожно, лестница.

Мы спускаемся и оказываемся в погребе, свет падает на взволнованные лица: я узнаю нескольких братьев, которых видел в доме у Лангенмантеля. Жена Денка с детьми тоже здесь.

— Тут ты будешь в безопасности. Нужно предупредить остальных, я вернусь, как только смогу.

Он обнимает жену… плачущий сверток на руках… поглаживание дочери по голове.

— Я иду с тобой.

— Нет. Ты дал мне обещание, помнишь?

Он тащит меня к лестнице:

— Если я не вернусь, выведи их отсюда, стражников они совершенно не волнуют, но я не хочу, чтобы они подвергались риску. Обещай, что позаботишься о них.