Весь Кен Фоллетт в одном томе - Кен Фоллетт

— Не понимаю, — начала она, — что может заставить человека посвятить всю жизнь такой работе.

Он отвел взгляд в сторону.

— Я хорошо с ней справляюсь, для меня эта работа выглядит более чем достойной, не говоря уже о том, как щедро она оплачивается.

— Надо полагать, тебе также по душе размер будущей пенсии и меню в столовой управления. Да ладно, все в порядке. Тебе нет надобности оправдываться передо мной, если ты не расположен к откровенности.

Он пристально всмотрелся ей в лицо, словно пытался прочитать мысли.

— Я вполне расположен к откровенному разговору, — сказал он. — А вот ты уверена ли, что хочешь выслушать меня?

— Да. Уверена. Сделай одолжение, расскажи о себе.

— Это во многом связано с войной, — приступил к своему монологу Эллис, а Джейн внезапно поняла: он собирается поделиться сейчас с ней тем, чем никогда и ни с кем не делился прежде. — Едва ли не самой ужасной проблемой пилотов, летавших над Вьетнамом, было отличить бойцов Вьетконга от гражданского населения. Когда мы, например, обеспечивали поддержку с воздуха пехотным подразделениям, или сбрасывали мины на тропы в джунглях, или получали приказ расстреливать всех без разбора, то заведомо знали: мы убьем больше женщин, стариков и детей, чем партизан. Нам внушали, что они так или иначе оказывают поддержку мятежникам и укрывают их, но кто мог знать это наверняка? И кого вообще волновали тонкости? Короче, мы убивали их. В то время мы сами стали террористами. Причем я говорю не о каких-то исключительных происшествиях, хотя мне довелось стать свидетелем истинных зверств. Такой была наша регулярная и повседневная тактика. Хуже всего воспринималось потом полное отсутствие оправдания для нас, вот в чем вся штука. Мы совершали ужасные вещи во имя якобы великого дела, которое скоро все признали порожденным большой ложью, коррупцией и самообманом. Мы оказались не на той стороне. — Его лицо сморщилось, словно он переживал приступ боли, вызванный каким-то неизлечимым внутренним повреждением. При тусклом свете масляной лампы кожа в тени приобрела нездоровый желтоватый оттенок. — Нас невозможно простить, понимаешь. И мы не вправе рассчитывать на прощение.

Джейн повела себя крайне сдержанно и деликатно. Ей хотелось заставить его продолжать.

— Тогда почему же ты задержался там? — мягко спросила она. — Зачем вызвался добровольно отслужить второй срок?

— Потому что в то время я еще не видел картины во всей четкости ее деталей, не понимал слишком многого. Потому что считал себя солдатом и патриотом своей страны, который не вправе покинуть поле боя. Потому что я стал опытным офицером и хорошим командиром, а если бы я отправился домой, на мое место могли назначить какого-нибудь неумелого урода, и мои люди погибли бы под его началом. Разумеется, ни одна из перечисленных причин не извиняет моего решения. В какой-то момент мне пришлось задать самому себе вопрос: как ты собираешься расхлебывать эту кашу? Я хотел… Мне не сразу открылась правда, но я хотел сделать что-то, чтобы вернуть самоуважение, искупить грехи. На второй срок я подписался исключительно под давлением чувства вины.

— Да, но…

Он казался сейчас настолько неуверенным в себе и уязвимым, что ей даже стало трудно задавать слишком прямые вопросы, но ему явно хотелось выговориться, а она столь же охотно готова была выслушать его, и Джейн решилась предпринять попытку зайти еще дальше.

— Да, но почему ты затем избрал такую профессию?

— Ближе к концу войны я перешел служить в разведку, и мне предложили возможность продолжить ту же деятельность уже в мирных условиях. Сказали, что я смогу работать под прикрытием, поскольку хорошо знаю людей из определенных кругов. Понимаешь, им было все известно о моем прошлом как радикала. А мне представлялось, что борьба с терроризмом даст мне шанс реабилитироваться хотя бы отчасти за все зло, которое я причинил. Так я стал экспертом в охоте на террористов. Это прозвучит излишне упрощенно, если высказать в обыденных словах, но, знаешь, я добился подлинных успехов. В управлении меня не любят, потому что я порой отказывался от выполнения заданий. Например, когда они планировали убийство президента Чили. А агентам не положено отказываться от порученных миссий. Зато я помог усадить за решетку многих действительно мерзких типов, и это дает мне основания гордиться собой.

Шанталь заснула. Джейн уложила ее в коробку, ставшую для нее колыбелью. Потом обратилась к Эллису:

— Чувствую, что я должна сказать… Кажется, у меня было о тебе совершенно ложное мнение.

Он улыбнулся.

— Слава богу, что ты поняла это.

На мгновение ее охватила ностальгия при воспоминании о том времени (неужели это происходило всего полтора года назад?), когда они с Эллисом были счастливы, и ничего, омрачившего их счастье, будто еще не существовало: ни ЦРУ, ни Жан-Пьера, ни Афганистана.

— Но я не могу просто так стереть это из памяти, верно? — сказала она. — Твою ложь, мой гнев на тебя.

— Не можешь.

Эллис сидел на стуле, глядя снизу вверх, а она стояла перед ним и пристально всматривалась. Он протянул руки, несколько мгновений колебался, а потом положил ладони на ее бедра жестом, который мог означать привязанность брата или все-таки нечто большее.

Потом Шанталь затянула:

— Мммааамммааа…

Джейн повернулась и взглянула на нее, и Эллису пришлось убрать ладони. Шанталь проснулась и принялась активно двигать ручками и ножками. Джейн взяла дочь на руки, и она сразу же отрыгнула.

Джейн снова развернулась лицом к Эллису. Он сложил руки на груди и с улыбкой наблюдал за ней. Внезапно она поняла: ей не хочется, чтобы он ушел. И снова под воздействием импульса предложила:

— Почему бы тебе не поужинать со мной? Хотя у меня есть только хлеб и творог.

— Мне этого достаточно.

Она протянула ему Шанталь.

— Позволь тогда сходить и попросить Фару