Весь Кен Фоллетт в одном томе - Кен Фоллетт

тянул лямку каторжника на золотом прииске, пока пробирался через Сибирь и делал бомбы в Белостоке — все это время его дочь росла. Она училась ходить, говорить, самостоятельно есть, завязывать шнурки. Летом играла на зеленой лужайке под каштаном, а потом упала с ослика и заплакала. «Отец» подарил ей пони, как раз в то время, когда Максим вкалывал в кандальной связке. Она носила светлые платьица летом и шерстяные чулки зимой. И одинаково хорошо владела двумя языками — русским и английским. Но только кто-то другой читал ей на ночь сказки, кто-то другой кричал: «Сейчас я тебя поймаю!» — и со смехом бежал за ней вверх по лестнице, кто-то другой научил ее пожимать людям руки и здороваться: «Добрый день! Как вы поживаете?», кто-то другой мыл ее в ванне, расчесывал ей волосы и упрашивал доесть свой обед. Максиму много раз доводилось наблюдать, как русские крестьяне обращаются со своими детьми, и он часто задавался вопросом, откуда при такой нищей и полуголодной жизни в них берется столько любви и нежности к малышам, в буквальном смысле отнимающим у них последний кусок хлеба? Теперь он знал ответ. Любовь просто осеняет тебя, хочешь ты этого или нет. Вспоминая наблюдения за чужими детьми, он мог представить себе Шарлотту на разных стадиях взросления: пухлого малыша с пузиком, но без бедер, на которых могла бы держаться юбка; семилетнюю проказницу, постоянно рвущую свои платья и обдирающую коленки; худенькую и неуклюжую десятилетку, у которой пальцы вечно в чернилах, а одежда кажется чуть маловатой; застенчивого подростка, хихикающую при виде мальчишек, тайком пробующую духи матери и обожающую лошадей… А потом…

Потом она уже предстала перед ним красивой, смелой, решительной, вдумчивой и поистине достойной восхищения молодой женщиной.

«И я — ее отец», — снова повторил про себя Максим.

Ее отец.

Как это она сказала? «Вы — самый интересный человек из всех, кого я когда-либо встречала… Мы можем снова увидеться?» А он-то уже приготовился попрощаться с ней навсегда. И именно в тот момент, когда он понял, что расставаться навсегда не придется, Максим начал терять контроль над собой. Она подумала, что он заболевает. О, это привилегия юности — так бодро и легко общаться с человеком, не понимая, что у того сердце разрывается на части.

«Я становлюсь слезливо-сентиментальным, — подумал он. — Нужно держать себя в руках».

Он поднялся и взялся за руль велосипеда. Лицо протер платком, который дала ему она. В уголке был вышит синенький колокольчик — не ее ли рукоделие? Сев в седло, он поехал в сторону Олд-Кент-роуд.

Наступало время ужина, но Максим знал, что не заставит себя поесть. Впрочем, так даже лучше, поскольку денег оставалось совсем мало, а в такой вечер он не сумел бы сбежать не расплатившись. Ему хотелось поскорее добраться до мрачной съемной комнаты, где он сможет провести ночь наедине со своими мыслями. Он снова прокрутит в голове каждую минуту сегодняшней встречи от того момента, когда она вышла из ворот, до самого их прощания, до легкого взмаха ее руки.

Сегодня он с удовольствием скоротал бы время за бутылкой водки, но не мог себе этого позволить.

«Интересно, дарил ли кто-нибудь Шарлотте красный мяч?» — подумал он.

Погода стояла прекрасная, но городской воздух отдавал духотой. Пабы на Олд-Кент-роуд постепенно заполнялись принарядившимися женщинами из семей рабочего класса, которых сопровождали мужья, возлюбленные или отцы. Под воздействием секундного импульса Максим остановился перед одним из них. Из открытой двери доносились звуки старенького пианино. И Максим подумал: «Хочу, чтобы хоть кто-нибудь мне улыбнулся, пусть даже всего лишь официантка. Полпинты эля меня не разорят». Он привязал велосипед к решетке ограды и вошел.

В зале было многолюдно, накурено и стоял тот специфический пивной дух, который шибает в нос только в английском пабе. Несмотря на достаточно ранний час, то и дело раздавались взрывы громкого смеха уже подвыпивших мужчин и повизгивания девушек. Но казалось, что все от души веселятся. «Никто не умеет потратить свои гроши с большим толком, чем беднота», — подумалось Максиму. Он протиснулся к стойке. На пианино заиграли новую мелодию, и все дружно запели.

Это была незатейливая баллада, в которой старик рассказывал молоденькой девушке печальную историю своей жизни. Она все выспрашивала: «Почему ты прожил так одиноко, почему у тебя нет ни детей, ни внуков?» А дед открывал ей душу. «Когда-то давным-давно, — говорил он, — была у меня большая любовь, но она изменила мне с другим…»

И от этой глупейшей, сентиментальной и, если вдуматься, пошлейшей песенки у Максима вдруг снова навернулись на глаза слезы. Он тут же вышел из паба, так и не заказав себе пива.

И укатил прочь от этого смеха, от этой музыки. Такое веселье все-таки не для него — никогда не было и никогда не будет. Он доехал до своего дома и втащил велосипед в комнату на последнем этаже. Снял плащ, шляпу и улегся на кровать. Через два дня он снова встретится с ней. Они будут вместе любоваться живописью. «Перед встречей надо непременно посетить общественную баню», — решил он и поскреб подбородок. Жаль, нет способа ускорить рост бороды, чтобы через пару дней она выглядела немного приличней. Он заставил себя мысленно вернуться к тому моменту, когда она вышла из дома. Он смотрел на нее издали, еще не представляя себе, что…

«А о чем я в тот момент думал?» — задался он вопросом.

И сразу же вспомнил.

«Меня занимало тогда только одно: знает ли она, где укрылся Орлов?»

Максим поймал себя на мысли, что даже не вспоминал об Орлове остаток дня.

Скорее всего Шарлотта знает, где он, а если нет, то сможет это выведать.

«Вероятно, мне придется прибегнуть к ее помощи, чтобы убить князя.

Неужели я способен на это?

Нет, не способен. Нет, нет и нет!

Да что же со мной творится?»

Уолден встретился с Черчиллем в здании Адмиралтейства ровно в полдень. На первого лорда его новости произвели большое впечатление.

— Фракия? — переспросил