Весь Кен Фоллетт в одном томе - Кен Фоллетт

В ста пятидесяти милях от «Копарелли» на борту «Наблуса» Хасан с Махмудом пропустили радиообмен: склонившись над чертежом «Копарелли», они продумывали план захвата. Хасан велел радисту «Наблуса» прослушивать две частоты: ту, на которой передавал маяк со «Стромберга», и ту, что использовал Тюрин для передачи тайных сигналов Ростову на «Карлу». Однако эти сообщения передавались на стандартной частоте «Копарелли», поэтому на «Наблусе» их не услышали. Фидаев ждет сюрприз: они готовятся захватить практически покинутое судно.

В двухстах милях от «Копарелли» радиообмен перехватили на мостике «Стромберга». Когда на «Копарелли» приняли сообщение от Папагопулоса, весь комсостав закричал «ура!» и захлопал в ладоши.

Нат Дикштейн не принимал участия в общем ликовании. Прислонившись к переборке с кружкой черного кофе, он невидящим взглядом уставился на море сквозь пелену дождя. Его тело было напряжено, лицо напоминало застывшую маску, глаза превратились в узкие щели. Кто-то, удивленный его молчанием, констатировал, что первая серьезная преграда позади. В ответ Дикштейн буркнул что-то неразборчивое, но обильно сдобренное отборным матом. Говорящий отвернулся и позже, в столовой, заметил вполголоса, что Дикштейна лучше обходить стороной.

И наконец, в трехстах милях от «Копарелли» радиообмен услышали Ростов с Сузой на борту «Карлы».

Суза пребывала в трансе с тех самых пор, как взошла на борт польского судна. Ростов проводил ее в каюту с отдельным туалетом и выразил надежду, что ей будет удобно. Словно в тумане, она покорно проследовала за ним и села на кровать. Час спустя в той же позе девушку застал матрос, принесший еду: он молча поставил поднос на столик и удалился. Суза не стала есть. Когда стемнело, ее начал трясти озноб. Она легла в постель и уставилась в потолок широко раскрытыми глазами. Наконец ей удалось задремать — сперва урывками, с вязкими, бессмысленными кошмарами, мало-помалу она успокоилась и погрузилась в сон. Разбудил ее рассвет.

С минуту Суза лежала тихо, недоуменно озираясь и ощущая легкую качку, потом вспомнила, где находится. Это напоминало пробуждение от кошмарного сна, когда вместо облегчения с ужасом понимаешь — то был вовсе не сон…

Ее охватило жгучее чувство вины. Стало совершенно ясно: она обманывала себя. На самом деле ей страшно хотелось его увидеть, желание предупредить об опасности любой ценой было лишь предлогом, и катастрофические последствия не заставили себя ждать. Да, Нату угрожала опасность, однако теперь положение усугубилось, и во всем виновата она.

И вот она здесь, на чужом судне посреди моря, окруженная врагами Ната… Суза крепко зажмурилась и сунула голову под подушку, борясь с нахлынувшей истерикой.

Постепенно истерика сменилась злостью.

Суза вспомнила отца, который использовал ее для реализации своих политических амбиций. Она вспомнила Хасана, который манипулировал отцом и клал ей руку на колено — зря она не съездила ему по физиономии! Наконец, она вспомнила Ростова с его жестким, умным лицом и холодной улыбкой — он собирался протаранить судно Ната и убить его! — и пришла в бешенство.

Натаниэль — ее мужчина. Смешной, сильный, до странного ранимый, он писал любовные письма и угонял суда, и она никого никогда не любила так… Нет, она его никому не отдаст.

Да, она — пленница во вражеском лагере, но ведь об этом никто не знает. Они думают, что она на их стороне, и доверяют ей. Может, даже удастся сунуть им палку в колеса — нужно только не упустить шанс. Она скроет свой страх и попытается втереться в доверие, она притворится, будто разделяет их убеждения и опасения.

От этой мысли Сузу снова бросило в дрожь, но она сказала себе: иначе я его потеряю — а тогда и жить незачем.

Суза встала с постели, сняла вчерашнюю одежду, приняла душ и переоделась в чистое. Присев за маленький столик, поела немного сосисок с сыром, оставшихся со вчерашнего дня, затем расчесала волосы и, чтобы придать себе побольше уверенности, нанесла легкий макияж.

Дверь каюты была не заперта.

Выйдя наружу, Суза уловила запах еды, доносящийся с камбуза, и направилась прямо туда.

Ростов сидел за столом в одиночестве, медленно доедая яичницу. Его лицо приняло холодное выражение, глаза превратились в ледышки. Суза взяла себя в руки и решительно шагнула к нему. Подойдя к столику, она оперлась о спинку стула, чтобы не упасть.

— Присаживайтесь, — пригласил Ростов.

Она плюхнулась на стул.

— Как спалось?

Суза дышала быстро, словно за ней гнались.

— Отлично. — Голос предательски дрогнул. Проницательный взгляд русского, казалось, проникал прямо в мозг.

— Похоже, вы чем-то расстроены. — В его бесстрастном голосе не чувствовалось ни симпатии, ни враждебности.

— Я… — Слова душили, застревая в горле. — Вчера… все произошло так быстро… — Это была сущая правда, и ей стало немного легче. — Я никогда раньше не сталкивалась со смертью.

— А… — Наконец-то на его лице мелькнул отблеск эмоции: возможно, Ростов вспомнил свой первый раз. Взяв кофейник, он налил ей чашку. — Вы очень молоды. Примерно одних лет с моим старшим.

Суза благодарно потягивала горячий кофе, надеясь на продолжение разговора — это помогало ей успокоиться.

— А сколько ему?

— Юре двадцать.

— Чем он занимается?

Улыбка Ростова слегка потеплела.

— Увы, большей частью мается дурью и слушает западную музыку — вместо того, чтобы как следует учиться. Хорошо хоть брат не в него.

Дыхание Сузы восстановилось, руки больше не тряслись. Она понимала, что наличие семьи не делает этого человека менее опасным, но теперь он хотя бы не внушал такого ужаса.

— Ваш младший?

Ростов кивнул.

— Володя. — Пугающее выражение окончательно исчезло с его лица: он с нежностью смотрел куда-то вдаль. — Очень талантливый мальчик. Будет выдающимся математиком, если получит хорошее образование.

— Ну, какие проблемы, — отмахнулась Суза. — Советское образование — лучшее в мире.