Весь Кен Фоллетт в одном томе - Кен Фоллетт

говорят: «Сегодня ты — Хаим Мейерсон, студент» и тому подобное; и ты целый день вживаешься в образ. А вечером тебе устраивают случайную встречу с двоюродным братом, или старым учителем, или раввином, знавшим всю твою семью. И в первый раз ты, конечно же, улыбаешься, здороваешься, завязываешь разговор о былых временах, а вечером инструктор говорит тебе: «Все, ты покойник». Мало-помалу ты приучаешься невозмутимо смотреть в глаза старым друзьям и спокойно спрашивать: «А вы вообще кто?»

Дикштейн действовал согласно инструкции. Сперва он поднял глаза на администратора, который в этот момент оформлял его выселение под фамилией Роджерс. Тот никак не отреагировал: то ли не понял, то ли не расслышал, то ли ему было все равно.

Дикштейн натянул на лицо извиняющуюся улыбку и обернулся.

— Боюсь, вы ошиблись… — начал он по-французски.

И осекся.

…Платье Эйлы было задрано до пояса; раскрасневшись от удовольствия, она жадно целовала Хасана.

— Это и правда ты! — сказал Ясиф Хасан.

Под влиянием внезапно нахлынувшего воспоминания двадцатилетней давности Дикштейн потерял контроль над собой и совершил самую большую ошибку за всю свою карьеру. Он растерянно уставился на араба и промямлил:

— Господи, Хасан!

Тот улыбнулся и протянул руку.

— Когда же мы виделись последний раз? Пожалуй, лет двадцать назад!

Дикштейн механически пожал протянутую руку, осознавая свой промах, и попытался сосредоточиться.

— Да, наверное… Что ты тут делаешь?

— Я тут живу, а ты?

— А я как раз уезжаю. — Единственное, что он мог сейчас сделать, — это убраться поскорее, пока не стало еще хуже. Администратор протянул ему счет. Он нацарапал на бумаге «Эд Роджерс» и демонстративно взглянул на часы. — Черт, пора на самолет.

— Моя машина как раз у входа, — сказал Хасан. — Я тебя подвезу. Нам обязательно нужно поговорить.

— Я заказал такси…

Хасан повернулся к администратору и протянул ему мелочь.

— Отмените такси и передайте шоферу за беспокойство.

— Но я и правда спешу… — попробовал возразить Дикштейн.

— Так пойдем скорей! — Хасан подхватил его чемодан и вышел.

Дикштейн последовал за ним, чувствуя себя беспомощным идиотом.

Они сели в потрепанный спортивный автомобиль. Наблюдая за Хасаном, выруливающим из-под знака «Стоянка запрещена», Дикштейн отметил, что тот изменился — и дело не только в возрасте. Седина в усах, расплывшаяся талия, низкий голос — все это, конечно, предсказуемо, однако появилось что-то еще. Хасан из прошлого выглядел как типичный аристократ: вальяжный, хладнокровный, слегка скучающий в среде буйной молодежи. Теперь же его заносчивость исчезла, он стал похож на свою машину: слегка потрепан жизнью, немного суетлив. С другой стороны, Дикштейн еще тогда сомневался, не была ли поза надменного аристократа результатом тщательной работы над собой.

Смирившись с последствиями своего промаха, Дикштейн попытался определить масштабы катастрофы.

— Так ты теперь живешь здесь? — спросил он.

— Тут европейский филиал моего банка.

«Может, он все еще при деньгах», — подумал Дикштейн.

— А что за банк?

— Ливанский банк «Сиде».

— Почему именно в Люксембурге?

— Это крупный финансовый центр, — ответил Хасан. — Здесь находятся Европейский инвестиционный банк и Международная фондовая биржа. А ты-то как?

— Я живу в Израиле. В моем кибуце делают вино, вот я и разнюхиваю возможности европейского экспорта.

— Да им свое девать некуда!

— Начинаю склоняться к той же мысли.

— У меня здесь много связей; если хочешь, могу устроить тебе встречу с кем-нибудь по этой линии.

— Спасибо. Пожалуй, воспользуюсь твоим предложением. — На худой конец можно и правда продать немного вина.

— Значит, вот как все обернулось: твой дом теперь в Палестине, а мой — в Европе, — задумчиво произнес Хасан.

— И как дела у банка? — спросил Дикштейн. Интересно, что Хасан имел в виду, когда сказал «мой банк»? «Банк, которым я владею» или «банк, которым я управляю»? А может, «банк, в котором я работаю»?

— О, дела идут отлично!

Похоже, темы для разговора исчерпались. Конечно, у Дикштейна было много вопросов: что стало с семьей Хасана в Палестине, чем закончилась его интрижка с Эйлой Эшфорд и почему он водит спортивное авто; однако ответы могли оказаться слишком болезненными для них обоих.

— Ты женат? — спросил Хасан.

— Нет, а ты?

— Тоже нет.

— Странно…

— Мы с тобой не из тех, кто торопится взвалить на себя обязательства, — улыбнулся Хасан.

— Ну почему, у меня есть обязательства, — возразил Дикштейн, вспомнив Мотти, с которым они еще не дочитали «Остров сокровищ».

— Но по сторонам посматриваешь, а? — подмигнул Хасан.

— Насколько я помню, это больше по твоей части, — сказал Дикштейн, нахмурившись.

— Да, было время!

Дикштейн усилием воли отогнал мысли об Эйле. Тем временем они прибыли в аэропорт, и Хасан остановил машину.

— Спасибо, что подвез, — сказал Дикштейн.

Хасан повернулся и уставился на него.

— Просто глазам своим не верю, — сказал он. — Ты выглядишь моложе, чем двадцать лет назад.

— Извини, я правда спешу. — Дикштейн пожал ему руку и вышел из машины.

— В следующий раз как приедешь — позвони, не забудь! — напомнил Хасан.

— Пока. — Дикштейн закрыл дверцу и направился к зданию аэропорта.

Теперь можно было отпустить воспоминания на волю…

Все четверо замерли. Казалось, мгновение длится вечность… Руки Хасана скользнули вдоль тела Эйлы… Друзья пришли в себя и поспешно ретировались. Любовники их так и не заметили.

Отойдя на приличное расстояние, Кортоне негромко воскликнул:

— Вот это да! Горячая штучка!

— Давай не будем, — прервал его Дикштейн. Ему казалось, что он с размаху налетел на фонарный столб; его душили боль и ярость.