Весь Кен Фоллетт в одном томе - Кен Фоллетт

Готовясь к выходу в свет, Таня сделала прическу «конский хвост», как у Оливии Ньютон-Джон в фильме «Бриолин», который она видела на подпольной видеокассете. Новая прическа не обрадовала ее, как она на то надеялась.

Выходя из дома, она столкнулась в вестибюле со своим братом и рассказала ему, куда направляется.

— Твой протеже Горбачев выступил с подхалимской речью, восхваляя литературный гений товарища Брежнева, — заметила она.

— Михаил знает, кого целовать в зад, — сказал Димка.

— Ты правильно сделал, что привел его в Центральный Комитет.

— Его уже поддерживал Андропов, который ему благоволит, — пояснил Димка. — Все, что мне пришлось сделать, это убедить Косыгина, что Горбачев настоящий реформатор.

Шеф КГБ Андропов стоял во главе консервативной фракции в Кремле, а Косыгин был поборником реформ.

— Необычно, что нужно заручаться поддержкой обеих сторон. Он сам необычный человек. Приятного тебе вечера.

Вечеринка проходила в служебном помещении Союза писателей, но правлению удалось достать несколько ящиков грузинского шампанского «Багратиони». Под его влиянием Таня затеяла спор с Петром Опоткиным из агентства ТАСС. Никто не любил Опоткина, который не был журналистом, а осуществлял политический надзор. Его приходилось приглашать на мероприятия, потому что он имел слишком большое влияние. Он поймал Таню и с укоризной сказал:

— Визит папы в Варшаву — катастрофа!

Опоткин был прав в этом отношении. Никто не представлял во что это выльется. Папа Иоанн Павел II оказался талантливым пропагандистом. Выйдя из самолета на военном аэродроме «Окенче», он упал на колени и поцеловал польскую землю. На следующее утро фотография была на первых страницах западных газет, и Таня знала, как, должно быть, знал папа, — что снимок найдет дорогу обратно в Польшу подпольными маршрутами. Таня тайно обрадовалась.

В разговор вмешался Танин босс Даниил:

— Папу, ехавшего в Варшаву в открытой машине, приветствовали два миллиона человек.

— Два миллиона? — удивилась Таня, которая не видела этой информации. — Неужели правда? Это примерно пять процентов населения, один из двадцати поляков!

Опоткин сердито сказал:

— В чем тогда смысл партийного контроля над телевидением, если люди своими глазами могут видеть папу?

Для таких людей, как Опоткин, контроль был превыше всего.

Он не унимался:

— Он совершил литургию на площади Победы перед двумястами пятьюдесятью тысячами человек.

Таня знала об этом. Это была шокирующая цифра даже для нее, ибонаглядно свидетельствовала, что коммунистам не удалось завоевать сердца польского народа. Тридцать пять лет жизни при советской системе не обратили в их веру никого, кроме привилегированной элиты. Таня выразила мысль соответствующим коммунистическим жаргоном:

— Польский рабочий класс снова проявил старую реакционную приверженность при первой возможности.

Укоризненно ткнув Таню в плечо указательным пальцем, Опоткин изрек:

— Это реформисты вроде вас настаивали на том, чтобы пустить папу туда.

— Чушь, — презрительно произнесла Таня. Кремлевские либералы, такие как Димка, доказывали, что папе нужно дать возможность приехать в страну, но их довод не был услышан, и Москва приказала Варшаве не пускать папу, тем не менее польские коммунисты ослушались. Проявляя независимость, несвойственную для советского сателлита, польский лидер Эдвард Терек не повиновался Брежневу. — Решение принимало польское руководство, — сказала Таня. — Оно опасалось, что начнется восстание, если запретят визит папы.

— Мы знаем, что делать в таком случае, — заявил Опоткин.

Таня знала, что, противореча Опоткину, она портит свою карьеру, но ей было сорок лет, и ей надоело раболепствовать перед идиотами.

— Решение поляков предопределили финансовые трудности страны, — сказала Таня. — Польша получает громадные субсидии от нас, но ей нужны и займы на Западе. Президент Картер занял жесткую позицию во время своего визита в Варшаву. Он ясно дал понять, что финансовая помощь связывается с тем, что они называют правами человека. Если вы хотите винить кого-то за триумф папы, то Джимми Картер и есть тот самый виновный.

Опоткин должен был знать, что Таня права, но не собирался признавать это.

— Я всегда говорил, что было ошибкой позволять коммунистическим странам брать займы в западных банках.

Тане следовало бы на этом остановиться и дать Опоткину возможность с достоинством выйти из тупиковой ситуации, но она не могла сдерживаться.

— Значит, перед вами стоит дилемма, не так ли? — спросила она. — Альтернатива западной финансовой помощи — либерализация в сельском хозяйстве Польши, чтобы они могли производить в достаточном количестве своего продовольствия.

— Больше реформ! — сердито воскликнул Опоткин. — У вас всегда одно решение!

— У поляков всегда были низкие цены на продовольствие, поэтому они сидят тихо. Стоит правительству поднять цены, как они начинают бунтовать.

— Мы знаем, что делать в таком случае, — сказал Опоткин и отошел в сторону.

Даниил ошеломленно застыл.

— Молодец, — похвалил он Таню. — Но ты можешь поплатиться.

— Я хочу еще шампанского, — сказала она и пошла в бар.

Там она увидела Василия. Он сидел один. Таня отметила про себя, что в последнее время на таких сборищах он появлялся без какой-нибудь девицы, и не могла понять почему. Но сегодня у нее все мысли были только о себе.

— Я больше не могу заниматься этим, — сказала она, подсев к нему.

Василий протянул ей бокал.

— Заниматься чем?

— Ты знаешь.

— А, догадался.

— Извини. Я должна жить своей жизнью.