Весь Кен Фоллетт в одном томе - Кен Фоллетт

— Что вы только что говорили о бундестаге? — поинтересовался Дейв.

— Ничего особенного, — ответила Ребекка. — Просто я думала о чем-то еще. Но я полечу с тобой в Сан-Франциско. Конечно, полечу.

— Завтра?

— Да.

— Спасибо.

Ребекка встала.

— Пойду укладывать чемодан, — сказала она.

Глава 50

Джаспер Мюррей был подавлен. Президент Никсон — лжец, прохвост и плут — был переизбран подавляющим большинством. Он победил в сорока девяти штатах. Джордж Макговерн, один из самых неудачливых кандидатов в американской истории, получил поддержку только штата Массачусетс и округа Колумбия.

Более того, хотя новые подробности уотергейтского скандала шокировали либеральную интеллигенцию, популярность Никсона не шла на убыль. По прошествии пяти месяцев, в апреле 1973 года, рейтинг президента был 60 к 33 процентам.

— Что нам делать? — спрашивал обескураженно Джаспер каждого, кто его слушал. Средства массовой информации, не отставая от «Вашингтон пост», разоблачали одно преступление президента за другим, в то время как Никсон изо всех сил старался скрыть свою причастность к проникновению в штаб-квартиру демократической партии. Один из уотергейтских взломщиков написал письмо, которое судья зачитал в суде. Автор письма жаловался, что на обвиняемых оказывалось политическое давление, чтобы они признали себя виновными и хранили молчание. Это означало, что если это правда, то президент пытается извратить отправление правосудия. Но избирателям, похоже, было все равно.

Во вторник 17 апреля Джаспер находился на брифинге в Белом доме, когда события приняли иной оборот.

По одну сторону комнаты для брифингов находилось небольшое возвышение в виде сцены. Перед занавесом сине-серого цвета, предпочтительного для телевизионного изображения, стояла трибуна. В комнате всегда не хватало стульев, и репортеры садились на коричневый ковер, когда операторам нужно было снимать.

Белый дом сообщил, что президент выступит с коротким заявлением, но не будет отвечать на вопросы. Журналисты собрались в три часа. Было уже полчетвертого, и ничего не происходило.

Никсон появился в четыре часа сорок две минуты. Джаспер заметил, что его руки как будто трясутся. Никсон объявил о разрешении спора между Белым домом и Сэмом Эрвином, председателем сенатской комиссии, которая расследовала «Уотергейт». Персоналу Белого дома теперь будет разрешено давать показания перед комиссией Эрвина, хотя они могут отказаться отвечать на любой вопрос. Эта уступка почти ничего не значит, подумал Джаспер. Но невиновный президент не будет иметь даже этого аргумента.

Потом Никсон заявил:

— Ни одному человеку, занимавшему в прошлом или занимающему ныне важную должность в администрации, не должен предоставляться иммунитет от уголовного преследования.

Джаспер нахмурился. Что это значит? Должно быть, кто-то просил предоставить ему иммунитет, кто-то из ближайшего окружения Никсона. И сейчас Никсон публично отказывает в этом. Он кого-то предупреждает. Но кого?

— Я осуждаю любые попытки скрыть факты, кто бы к этому ни имел отношения, — сказал президент, который пытался свернуть расследование по линии ФБР, и вышел из комнаты.

Пресс-секретарь Рон Цеклер поднялся на трибуну под ураган вопросов. Джаспер не задал ни одного. Его заинтриговало заявление об иммунитете.

Цеклер сообщил, что заявление, только что сделанное президентом, является «действующим». Джаспер сразу понял: слово с намеренно расплывчатым смыслом рассчитано на то, чтобы скрыть правду, а не прояснить ее. Другие журналисты в комнате также поняли это.

Джонни Эпл из «Нью-Йорк таймс» спросил, означает ли это, что все прежние заявления недействующие.

— Да, — подтвердил Цеклер.

Журналистская братия рассвирепела не на шутку. Получалось, что им тоже лгали. В течение нескольких лет они добросовестно излагали заявления Никсона, доверяя им, как надлежит доверять словам, сказанным главой государства. Их принимали за дураков.

Они больше никогда не поверят ему.

Джаспер решил вернуться в редакцию «Сегодня», продолжая размышлять, кто же является подлинной целью сделанного заявления Никсона об иммунитете.

Ответ он получил два дня спустя. Сняв трубку, он услышал, как дрожащим голосом некая женщина сказала, что она секретарь советника Белого дома Джона Дина и обзванивает видных журналистов Вашингтона, чтобы прочитать его заявление.

Само по себе это было странно. Если советник президента хотел что-то сказать прессе, он должен был бы сделать это через Рона Цеклера. Ясно, что у них какой-то конфликт.

«Некоторые могут надеяться или думать, что я стану козлом отпущения в уотергейтском скандале, — читала секретарша. — Тот, кто верит в это, плохо знает меня…»

Понятно, подумал Джаспер, первая крыса бежит с тонущего корабля.

Никсон удивлял Марию. У него не было чувства собственного достоинства. Все больше и больше людей сознавали, какой он мошенник, а он не уходил в отставку, продолжая метать громы и молнии из Белого дома, мутить воду, угрожать и лгать, лгать, лгать.

В конце апреля Джон Эрлихман и Боб Хальдеман вместе подали в отставку. Они оба были близки с Никсоном. Из-за немецких имен их прозвали «Берлинской стеной» те, от кого они держались на расстоянии. Они вели преступную деятельность: организовывали проникновение в чужое помещение, давали ложные показания ради президента. Кто мог поверить, что они все это делали против его воли и без его ведома? Это было смехотворно.

На следующий день сенат единогласно проголосовал за назначение специального прокурора, неподотчетного запятнанному министерству юстиции, для расследования причастности президента к преступлениям.

Спустя десять дней рейтинг популярности Никсона снизился до 44–45: то есть в его поддержку высказалось меньше опрошенных, чем было тех,