Катулл - Валентин Пронин

Шум начал стихать, когда в дверном проеме возник, весело подбоченившись, широкоплечий и массивный Аль-фен Вар, весьма преуспевающий адвокат. За ним следовал молодой человек среднего роста, одетый с неловкой тщательностью провинциала. Он покусывал нижнюю губу и слегка сутулился, смущаясь устремленных на него любопытных взглядов.

Вар сиял, лицо его выражало жизнелюбие и уверенность. Он поднял ладонью вперед мощную, как у гладиатора, руку.

— Sit venio verbo[16]! — с шутливой торжественностью возгласил Вар. — Досточтимые поэты, представляю вам моего друга и земляка Гая Катулла!

— Опомнись, не вопи во все горло, — поморщился Кальв. — Если ты будешь так стараться, мы скоро оглохнем…

— Что ж, добро пожаловать, — приветливо сказал Катон, пожимая руку Катуллу.

Вар продолжал греметь:

— Я счастлив привести к вам Катулла, цвет римской и транспаданской[17] молодежи! Связи отца, быть может, и откроют перед ним двери знатных, но истинную пользу ему принесут поэтические соревнования, а также советы нашего ученого и высоконравственного председателя…

— Вот беда, что ты не можешь приписать эти редкие качества себе, — насмешливо перебил его Корнифиций и подмигнул Катуллу, которого знал с ранней юности.

— Мне знакомы твои певучие элегии и потешные ямбы[18], Гай Валерий, — с мягкой улыбкой произнес Кальв.

Подошли остальные участники собрания. Они хвалили стихи Катулла и пылко заверяли в верной и вечной дружбе. Большинство оказалось земляками: Фурий Бибакул, как и Альфен Вар, приехал в Рим из Кремоны, Цинна — из Бриксии, Непот и Корнифиций были веронцами, а Валерий Катон, хотя и родился в столице, но имел множество родственников в Цизальпинской Галии.

Понятие «дружба» еще не стало для них таким относительным и расплывчатым, каким оно обернулось в меркантильном Риме. Не только политическое единомыслие или общее времяпрепровождение определяли это веками утвержденное понятие. Оно означало сообщество мужчин, скрепленное почти братскими отношениями. По первой просьбе друга италиец предоставлял ему все, что мог: кров, деньги, содействие в делах и, если требовалось, жизнь и меч. Без колебаний он шел на любые жертвы и, со своей стороны, вправе был ожидать того же.

Пожимая руки молодых щеголей, Катулл чувствовал искреннее волнение. Теперь он не просто некий транспаданец в миллионной толпе Рима, а член союза известных литераторов, влиятельных и сплоченных земляков.

— Где ты живешь, Гай Валерий? — спросил Тицид. — Ты, конечно, купил виллу на Палатине[19]?

— У моего отца нет богатств Красса[20]. Я снял пристройку на Квиринале за две тысячи сестерциев в год.

— Тебе повезло, квартира в доходном доме обходится не дороже. А сколько с тобой рабов?

— Ни одного. Мое немудреное хозяйство ведет старик Тит, крестьянин из наших мест.

— С удовольствием одолжу тебе рабыню, когда понадобится. — Аллий сделал на щеках хитрые ямки.

— Ну, без этого Катуллу не обойтись, — развязно вмешался Вар, — уж я его знаю. В Вероне все девчонки только и вздыхают по его похабным стишкам.

— Что-то ты, Альфен, подозрительно наговариваешь на Катулла. Видно, он отбил у тебя какую-нибудь красотку… — лукаво сказал Аллий, толкая адвоката в бок.

— Верно! — закричал Корнифиций. — Было такое, когда они еще бегали учиться к греку-грамматику!

— Гнусная клевета! Плут Корнифиций хочет меня унизить! — Вар схватил за ножку тяжелое кресло и замахнулся на Корнифиция. — Разве можно предпочесть мне заморыша Катулла! Клянусь Юпитером и всеми остальными богами, это абсурд!

— Прекрати сейчас же свой шутовский монолог! Ты сведешь нас с ума, хвастливый петух! — качаясь от смеха, завизжал Кальв.

Повернувшись к нему, Вар ударил себя в грудь кулаком: он изображал ужимки уличных мимов. Кальв повалился со скамьи на пол и потащил за собой хохочущего Цинну. Катон бросил в Вара подушкой, но адвокат не унимался:

— Клянусь Меркурием, моим покровителем! Вы все завистливые неудачники!

— Меркурий — покровитель торгашей и бродяг, — вставил Тицид.

— Превозносить передо мной какого-то пустомелю! — продолжал Вар, — Да не будь я сыном славного кремонского башмачника, если не разражу вас в пух и прах, молокососы! (Вар действительно был сыном зажиточного ремесленника и в юности учился тачать башмаки). — Что похвального совершил этот Катулл? — Вар размахивал толстыми руками, пародируя приемы ораторов. — Небось обегал все веселые дома да совлек с добродетельного пути сотню замужних женщин! Во всяком случае, когда я случайно увидел его на улице, кажись, на Гончарной, он любезничал с какой-то черномазенькой потаскушкой… Ему ведь нужна каждый день новая…

Внезапно Катулл вспыхнул и завопил голосом уличного разносчика:

— Как ты смеешь, увалень, выставлять меня в подобном виде! Ты же врешь, как пьяная старуха! Да я тебя так отделаю, что распухшими губищами ты сойдешь за эфиопа!

— Отделаешь? Ты? Распутник! Веронский щенок!

Катулл бросился к Вару и вцепился в него, как остервенелый пес в хвост медведя. Тицид, Катон, Фурий, Руф подбежали, чтобы разнять их, и все вместе повалились на Кальва и Цинну.

— Пощады! Не буду больше! Сдаюсь на милость! — орал из-под кучи тел Альфен Вар.

Друзья поднимали скамьи и рассаживались, тяжело дыша. Остолбеневший от изумления Меммий только теперь догадался, что перед ним разыграли обряд поругания, затеянный «от сглаза» неугомонным Варом. Весельчак Аллий хохотал до обморока, его едва привели в чувство.

— Ох, мои милые, перестарались, — стонал Вар, вытирая мокрое лицо подолом туники. — Тицид, это ты намял мне ребра своей черной ручищей? Если после таких шуточек я отправлюсь к старикашке Харону[21], кто же защитит македонян от Антония[22]?

— Ну, за хорошую-то мзду найдут хоть сотню адвокатов… Правда, надо отдать должное твоей смелости. Не всякий согласится всенародно выступить против хапуги Антония, зная его свирепую мстительность…

Кальв прошелся с глубокомысленным видом и сказал, обращаясь ко всем одновременно:

— За два дня перед идами марта[23] на Форуме произошла потасовка наподобие вашей. Некоторые граждане рисковали расстаться с жизнью, отстаивая свое мнение.

— В чем же причина такой неистовой ярости? — удивленно спросил Цинна.

— Пусть Кальв покажет свое искусство Цинне и Катуллу, — перебил его Руф. — А мы почитаем излияния Тицида о его безумной страсти к вертушке Метелле…

— При чем тут Метелла! — разозлился Тицид. — Ты же видишь, здесь в элегии написано «Перилла»…

— Прости, мой Тицид, — лукаво оправдывался Руф, — я всегда путаю эти похожие имена: Периллу и Метеллу…

— Сладостно закройте глаза и откройте уши, — шептал Вар так, чтобы слышно было во всех углах. — Сейчас карапузик Лициний блеснет новоаттическим красноречием…

Показав ему маленький кулак, Кальв рассказал об очередном политическом скандале, не забывая о выразительных приемах модной риторской школы. В этом скандале принимали участие такие знаменитые римляне, как полководец Помпей, сенатор Марк Порций Катон и консул Метелл Целер.

— Боги, что происходит в республике! О, мерзость и падение! — восклицал Кальв, простирая одну руку к слушателям, а другую прижав ко лбу.

— Про Помпея я знаю кое-что. А кем представляется вам консул Целер? — спросил Катулл, внимательно слушавший маленького оратора.

Ему ответил председатель поэтического кружка.

— Пожалуй, я присоединюсь к Цицерону, который назвал Метелла Целера совершенною пустотой. Впрочем, Целер бесстрашный вояка, да и на Форуме его никто не может смутить…

— Этому грубияну служить бы центурионом[24] в пехоте… — сердито проворчал Кальв.

Толстяк Аллий считался неиссякаемым кладезем светских сплетен и, при таком повороте разговора, сразу почувствовал себя, как рыба в воде.

— Про Целера сложили забавное присловье. Он, мол, единолично владеет своим богатством, поместьями, рабами и только жену по-братски делит со всем народом…

Аллий сказал это с милым лукавством, он был очень добродушен для отпрыска патрицианского рода и разносил сплетни, избегая явно оскорблять кого бы то ни было.

— Пропадите вы пропадом, болтуны! внезапно вскричал Тицид. — Клянусь золотой лирой Аполлона, зачем мы собрались? Чтобы обсуждать похождения консульской жены?

— Наш застенчивый друг, — пропел Аллий, обнимая Тицида, — боится, как бы от обсуждений супруги Метелла Целера мы не перешли к его двоюродной сестрице Метелле, в которую наш друг так пламенно влюблен…

— И которую в своих стихах тщетно прикрывает именем никому неизвестной Периллы, — ехидно добавил Руф.