Княгиня Ольга - Елизавета Алексеевна Дворецкая

Младенец выпустил грудь и заснул. Мальфрид осторожно погладила его мягкие волосики. В этом крошечном существе жила сила богов словенских, мощь северных вод. И этой силе предстояло выстоять в схватке не с кем-нибудь, а с земным Перуном – Святославом киевским. Уже совсем скоро.

* * *

Три дня Мальфрид с ребенком оставалась в бане, но каждый день ее навещали женщины из Будгоща и окрестных селений. Из Люботеша Велебран привез свою мачеху, вторую жену отца: его родная мать умерла, когда рожала первенца, и было ей тогда всего четырнадцать лет. Женщины приносили обычные подарки: полотно, рушники, сорочки, кашу, мед и яйца; всем хотелось посмотреть на дитя Ящера. Мальфрид казалось, иные разочарованы, что ее младенец не имеет ни хвоста, ни лягушачьих лапок, ни хотя бы рук по локоть в золоте. Но ей новорожденный очень нравился: оправившись, он стал таким миленьким, просто загляденье.

Вот она перебралась назад в избу, но еще трижды ходила в баню, чтобы очиститься после перехода Огненной реки. На седьмой день сожгли солому, на которой чадо родилось. Чтобы полностью вернуться к обычной жизни и больше не считаться «полупокойницей», Мальфрид предстояло выждать целых шесть недель, и только наречение ребенка полностью вернет ее к обычной жизни. Этот срок казался неимоверно долгим: как знать, что успеет случиться за целых шесть недель!

Но уже на девятый день, когда в Будгоще готовились в первый раз выгонять скотину на луга, с запада, от верховьев Шелони, подошла плесковская дружина. Однажды, когда Мальфрид кормила ребенка, к ней заглянул Бер и сказал, чтобы приготовилась принять важного гостя; вид у него был возбужденный и веселый, но что за гость, он не сказал. Волнуясь, Мальфрид застегнула сорочку и отдала чадо Кюлли, чтобы унесла в бабий кут, за занавеску. Едва она успела накинуть темный платок, как на крыльце послышались шум и топот, говор нескольких мужских голосов. Потом дверь отворилась, вошел Бер, а вслед за ним Улеб Мистинович.

Ахнув, Мальфрид поднялась на ноги. Улеба она знала прекрасно: с пяти лет она росла на дворе Мистины и играла со всеми его детьми. Когда пять лет назад Улеб после разрыва со Святославом оказался вынужден уехать из Киева, она лишь начинала вылупляться из скорлупы детства, и в ту пору дружны они не были. В две минувшие зимы, когда она ненадолго оказывалась в Плескове, они тоже виделись, но общались мало. Улеб оставался в ее памяти отроком; в молодом мужчине с рыжеватой бородкой она видела мальчика, который защищал их, девочек, если Святослав уж слишком расходился, играя в набег на царство Аварское (им, младшим, всегда доставалось изображать авар).

Улеб тоже был рад ее видеть; он казался непривычно оживлен и взбудоражен.

– Я слышал, слышал, ты уже второе божье дитя родила! – смеясь, сказал он, когда подошел поцеловать ее. – А первый малец как?

– Тише! – Мальфрид закрыла ему рот. – Ты не знаешь разве…

– А, да, мне Бер говорил. Про это нельзя. – Улеб сам послушно зажал себе рот ладонью. – У меня тоже такое есть! Как вы все? Здоровы? Твоя мать тебе кланяется, и моя мать, и Алдан, и Кетиль…

– Ты видел Сванхейд?

– Сейчас пойду к ней. Бер меня сначала к тебе потащил. Говорит, тут такое диво…

Мальфрид засмеялась: Бер так гордился своим двоюродным внуком, как будто сам его породил.

– Это Улеб, дроттнинг, – сказал Бер, подведя гостя к Сванхейд.

От понимания важности этого мгновения у Бера был непривычно серьезный вид.

– Будь жива, госпожа! – Улеб почтительно поклонился бабке.

В давнюю пору они уже виделись: когда одиннадцатилетний Святослав приехал на Волхов, Улеб его сопровождал. Но тогда ни Сванхейд, ни сам Улеб не знали об их родственной связи, и для госпожи это был всего лишь еще один отрок из числа малой дружины внука. Она даже не помнила его с той поры и теперь смотрела как впервые.

– Подойди, – велела Сванхейд. Голос ее слегка дрожал.

Улеб подошел и встал на колени, чтобы лицо его оказалось на одном уровне с глазами сидящей бабки. Он тоже с трудом узнавал ее: за пятнадцать лет она сильно изменилась. Сванхейд дрожащей рукой прикоснулась к его плечу, и блекло-голубые глаза ее были как у вёльвы, зрящей разом былое и грядущее.

О том, что у Ингвара остался не один сын, а два, Сванхейд узнала, как и весь свет, только пять лет назад. У нее самой вдруг стало на одного внука больше, и прибавился не младенец, а сразу мужчина двадцати лет. Когда два с половиной года назад княгиня Эльга была у нее в Хольмгарде, они говорили и об Улебе.

«Я не стану спрашивать, что ты слышала, – ответила Эльга, когда Сванхейд о нем упомянула. – Лучше расскажу тебе все как есть. В ту осень, когда у меня родился Святослав, у сестры моей Уты тоже родился сын и тоже от Ингвара. Но сразу после нашей свадьбы Ута вышла за Мистину Свенельдича, и двадцать с лишним лет Улеб считался сыном Мистины. До того лета, когда Святослав сгинул в Корсуньской стране. Вестей о нем не было очень долго, и в дружине считали, что он погиб. Кияне приходили ко мне и спрашивали, кто теперь станет в Киеве князем. Тогда мы решили объявить, что у Ингвара остался еще один сын. Мы сочли, что так будет лучше. Нам был нужен князь – взрослый мужчина, а не годовалое чадо. Но Святослав вернулся, и… Улебу пришлось покинуть Киев. Мой сын никак не мог поверить, что сводный брат не желал ему зла. Мне до сих пор стыдно, что я не сумела предотвратить столь ужасный раздор в роду. Не знаю, смягчится ли когда-нибудь Святослав, чтобы Улеб мог к нам вернуться».

Знавшие Уту считали Улеба похожим на нее – рыжеватые волосы, веснушки, средний рост, мягкие черты, приветливое выражение лица. Но Сванхейд, никогда не встречавшая Уту, искала и находила в ее сыне совсем иное сходство. Своего сына Ингвара, старшего из выживших, она видела взрослым лишь несколько раз и очень давно. Он был тогда моложе, чем Улеб сейчас, но большой жизненный опыт и суровость духа делали его старше на вид. А теперь