Княгиня Ольга - Елизавета Алексеевна Дворецкая

«А возьму я тебя за белы рученьки,

Отведу в палаты мои подводные,

А в палатах у меня дива дивные:

На небе солнце – и в палатах солнце,

На небе месяц – и в палатах месяц,

На небе звезды – и в палатах звезды».

Отвечала ему красна девушка, Малфрида Буеславна,

Говорила такое слово ласковое:

«Ой же ты Волх-молодец, лютый змей!

Не бери ты меня за руки белые,

Не веди в палаты свои подводные,

Дай погулять мне на белом светушке,

А за это твое позволеньице

А я рожу тебе доброго витязя,

Тебе на честь, людям на славу!»

Обвивается как черный лютый змей

Вокруг тела ее белого,

Бьет хоботом по белому стегну.

В та поры молодая понос понесла,

Понос понесла да дитя родила.

Как взошел на небе светел месяц,

Так родился на Ильмене светел витязь,

Могучий Соловей Змеевич!

У него руки-то по локоть в золоте,

У него ноги-то по колена в серебре,

Во лбу солнце, в затылке месяц…

Звуки струн усилились и звучали подобно золотому грому; голос певца приобрел торжествующую мощь, и казалось, земля и небо содрогаются, когда появляется на свет могучий сын божества. Рыбы уходят в глубину, птицы стремятся за небокрай, звери рыскучие разбегаются по лесам от его первого крика…

Вся земля сыра всколебалася,

Сине море всколыхалося,

А и родился могучий витязь Соловей Змеевич,

Своей матушке на похвальбу,

Себе на славу, роду-племени на радость!

Голос певца стих, но наигрыш еще струился, давая слушателям время опомниться и указывая им путь из чудесной страны назад в белый свет. По золотым нитям звенящих струн с неохотой дух возвращался с того зеленого луга близ синего Ильмень-озера, где звезды, солнце и месяц гуляют хороводом, отдавая свой свет чудесной деве, где алые ягоды и белые жемчуга напрасно соперничают с прелестью ее уст. Где растворяются врата подводного царства и появляется молодец-змей, будто туча грозовая, во всей ужасной сумрачной своей мощи. Этот звон отдавался в самой глубине сердца, заставляя отвечать его глубинные струны. Постепенно зов слабел, уходил вдаль, и обычный зримый мир вновь проступал под тускнеющим сиянием…

Но вот все стихло, однако в гриднице еще какое-то время стояла тишина. Каждый вслушивался в последние отзвуки сердечных своих струн и не желал потревожить их даже вздохом.

Мальфрид сидела, опустив глаза и глубоко дыша. Ее окатывали жар и озноб, почти как в ту ночь, когда она шаг за шагом входила в Волхов, повинуясь неодолимому влечению, неслышному, но властному призыву господина вод. С ней ли это было? Или с той, другой девой, Малфридой Буеслаевной, на том зеленом лугу, где ходят солнце и месяц? Дедич пел о ней – и о другой, о деве, вечно живущей в священных преданиях и находящей все новые и новые воплощения в земных девах новых поколений. Он сотворил для нее еще одно чудо: будто взял за руку и перевел из земного мира в Занебесье. Дал ей и ее будущему чаду место в золотом тереме солнца и защиту самих богов, какую не дадут никакие самые сильные наузы.

* * *

Сигват на осенний пир в Хольмгард так и не явился, хоть веселье продолжалось до утра. Сванхейд и Мальфрид вскоре после полуночи удалились в спальный чулан, оставив гостей на Бера и Вестима. Мальфрид постелили на том самом ларе с плоской крышкой, где хранилось золото Хольмгарда; она думала, что ей будут сниться особенные сны, но напрасно. Спала она некрепко: от пиршественной палаты ее отделяла лишь стена из тонких бревен, и в сон ее все время врывались крики и гул голосов.

Как-то раз она проснулась оттого, что наступила тишина: внезапная тишина так же способна разбудить, как и шум. Снова звучали гусельные струны, но иначе – Мальфрид сразу поняла, что не Дедича гудебный сосуд. Поющий голос был мягче, немного выше, но тоже красивый и искусный.

А всем молодцам он приказ отдает:

– Гой еси вы дружина хоробрая!

Ходите по царству Аварскому,

Рубите старого-малого,

Не оставьте авар и на семена,

Оставьте вы только по выбору

Душечек красных девушек

Ни много ни мало – семь тысячей.

А и ходит его дружина по царству Аварскому,

Рубит старого и малого,

Оставляет только по выбору

Душечек красных девушек.

А сам Дунай во палаты пошел,

К самому кагану ко аварскому…

Наверное, это Велебран, думала Мальфрид в полусне. Не зря же она видела у него гусли. Велебран заодно с Вестимом будет собирать войско, чтобы Святослав мог пойти на кагана хазарского. Чтобы и тот сгинул, как сгинули авары – ни памяти не оставив, ни наследка. Так и будет… А потом… Ее Колосок станет мужчиной и двинется по следам отца и дедов еще дальше. Последние царства задрожат, когда он постучит в их врата рукоятью меча… Так будет, знала Мальфрид, под перезвон гусельных струн снова погружаясь в сон.

Потом что-то снова ее разбудило. За стеной было тихо. Не открывая глаз и не успев толком проснуться, она ощутила, что близко утро. Скрипнула дверь. Мальфрид с трудом разлепила ресницы и успела мельком увидеть отблеск огня из гридницы и темную фигуру мужчины на пороге. Подумала, что это Бер захотел ее проведать, но дверь тут же затворилась, отрезав свет и не дав ей ничего больше разглядеть.

Потом кто-то встал на колени возле ее изголовья, обнял ее поверх одеяла, прижался лицом к ее груди. Мальфрид положила руку на голову невидимого гостя и сразу поняла: это не Бер. Другой, более зрелый мужчина жадно целовал ее грудь и шею, поднимаясь к лицу. Коснулся кремневой стрелки в серебре, которую Мальфрид не снимала и на ночь, нагретой теплом ее тела.

– Скучаю я по тебе, – шепнул утренний гость, видя, что она шевельнулась.

От его дыхания веяло вареным медом.

Он снова стал целовать ее, но Мальфрид отстранилась и попыталась сесть.

– Божечки! – шепнула она. – Зачем ты здесь? Увидят – сраму не оберемся.

Сейчас было не то, что в белом шатре. Сейчас Дедич был не Волхом,