Княгиня Ольга - Елизавета Алексеевна Дворецкая

– Одну не отпустят, – предостерег Етон, не считавший своих соперников простаками. – Дружину пошлют.

– А ты, – Малуша взглянула на Етона, – загодя уезжай, будто тебе до меня и дела нет. Жди на том берегу. И когда мы будем в Горинце ночевать…

Етон радостно охнул, уловив ее замысел.

– Ты сможешь ее тайком из Горинца вывести? – обратился он к Обещане.

– Выведу как-нибудь, – Обещана нахмурила свои черные брови-стрелы, пытаясь решить задачу.

– Лодку сможешь взять?

– Лодки наши еще на берегу, но весла убраны.

– Я челнок пришлю с того берега, – решил Етон. – Обговорим только место приметное, чтобы ночью не заплутать.

– Там есть место – ива огромная, ее и ночью видно… Так ты все решила? – Опомнившись, как далеко они залетели мыслями, Обещана схватила Малушу за руку. – Бежишь, стало быть? И не страшно тебе?

Малуша взглянула ей в глаза. В полутьме ее зрачки казались огромными, и в них уже отражался весь ее длинный-длинный предстоящий путь. Но не назад, в челядь и к ключам. Только вперед – к воле и княжеской славе.

* * *

Ночь предзимья темна и непроглядна, как сама Навь. Ни звезд, ни луны. Небо плотно затянуто, моросит мелкий дождь. Обещана отворила дверь и первой скользнула наружу, в эту тьму; Малуша невольно помедлила у порога, прежде чем идти за ней. Казалось, еще шаг – и не только девичья изба, где они сидели до полуночи, якобы за пряжей, останется позади – она покинет весь белый свет, обжитой мир, в котором у нее была своя дорога, пусть невеселая, но определенная. А впереди – чернота, море мрака. Влажное дыхание дождливой ночи подкрепляло это чувство. Ступи за прочный порог обжитого – и понесет по волнам…

Но тут же Малуша опомнилась: нельзя долго держать дверь открытой, бабы в избе проснутся и станут ворчать. А заодно и заметят их уход. Она прыгнула через порог и плотно затворила за собой дверь. Наткнулась на Обещану, ждавшую ее у нижней ступеньки, и пару мгновений они постояли, прижавшись друг к другу, вдвоем в непроглядной тьме.

Замысел побега шел к воплощению, хотя и несколько иначе, чем предполагалось. Етон уехал из Веленежа в самый день погребения, прямо от поминальной стравы. Он был на ней единственным гостем, помимо родичей покойного: Лют погребению не мешал, но и пить за лиходея не желал, а Перемил держался киевского зятя. Они вдвоем и Унерад лишь наблюдали издали, как гроб с телом Володислава опускают в могилу и как Адальберт читает над ним латинские молитвы и кропит могилу святой водой. На недоверчивых лицах киян читалось: может, хотя бы целый епископ упокоит этого прыткого покойника понадежнее, чем это получилось во рву Искоростеня!

На другой день уехал Воюн – его ждали дела дома. Малуша заговорила с дедом о том, что, дескать, хочет побывать в гостях у единственной своей подружки, перед тем как возвратиться во Вручий и затвориться там на всю зиму. Олег Предславич, желая утешить внучку, согласился свозить ее в Горинец – тут пути-то на один день. Но, едва он сообщил об этом Люту, как оказалось, что и Лютова дружина не имеет больше причин задерживаться: за три седмицы, прошедшие со дня битвы на дороге, раненые исцелились и можно было продолжать путь.

Двинулись все вместе: Лют с Адальбертом и своими людьми, Олег Предславич с Малушей и отроками, Унерад с Обещаной и своими отроками. Под сотню человек в Горинце разместили с трудом: забита была каждая изба, отроки спали на полу, и Обещана невольно вспоминала те зимние дни, когда здесь стояла дружина Болвы, Унерада и еще двоих Святославовых бояр. Горяну со служанкой и Малушу поместили в девичью избу; им устроили лежанки на лавках, а челядинок согнали на полати.

Присутствие в городце Люта Свенельдича и его полусотенной дружины делало побег куда более опасным и ненадежным предприятием: поди ускользни из-под носа у такого пса! У младшего брата самого Мистины Свенельдича, который, как говорили, сквозь землю на сажень видит. Но отступать было некуда: если не бежать сейчас, то неизвестно, будет ли когда иной случай. Никто не говорил Малуше о том, что, дескать, ее повезут назад в Киев, но Лют ведь мог отдать такое приказание когда угодно.

С вечера Обещана и Малуша ушли в девичью избу, якобы прясть и болтать о своем. Олег Предславич прислал отрока предупредить, что ложится спать, и проверить, все ли у них хорошо. Больше никто их не тревожил. Даже лучину загасили, чтобы не мешать другим; Горяна и прочие уже спали, судя по ровному дыханию, только Малуша и Обещана еще шептались на скамье у двери.

Но вот все затихло в городце: веселье на павечерницах осталось позади, отроки отдыхали перед новой дорогой. Завтра им предстояло переправляться за Горину и ехать дальше на запад, через Плеснеск, к землям вислян.

Настала пора идти. У Обещаны был при себе мешок, у Малуши – берестяная котомка за спиной с кое-какими пожитками. С небогатым приданым будущая княгиня деревская отправлялась в свой великий путь: сорочка на смену, чулки, гребешок, рушничок, ложка, хлеба краюха и сало в тряпочке. Но она помнила повесть о юности Эльги – та не раз при ней рассказывала дочери, как сама бежала от родных с точно таким же коробком. И вот куда привел ее путь – к престолу всей земли Русской. Помня об этом, Малуша подавляла в душе робость. Она уже не дитя. Рожденная княжить, она не позволит обречь себя на жизнь рабыни. Боги и чуры помогут ей. Ни у кого на всем свете нет больше в предках столько князей, а это что-нибудь да значит!

Только в пятнадцать лет можно решиться на такое безрассудство ради самой себя – когда у человека так много будущего, что можно распоряжаться им, не жалея.

– Дождь – хорошо, – шепнула Обещана Малуше. – Я знаю, они говорили: в дождь тяжело дозор нести, шорох по листьям все заглушает.

Во дворе стояла непроглядная тьма, только на вежах, Дорожной и Речной, горели под навесом факелы. Пламя их дрожало от ветра, мигало от несомых ветром дождевых капель и почти ничего не освещало.

Крадучись, две заговорщицы пересекли двор. Они держались под навесом, где тесным рядом стояли понурые лошади – те производили достаточно шума, чтобы заглушить шаги двух пар легких женских ног. Со двора на боевой ход с речной стороны вели две лестницы – одна выводила прямо к веже,