Княгиня Ольга - Елизавета Алексеевна Дворецкая

Неудивительно, что греки хвалили Торлейва перед его матерью за своевременную помощь. Но Мистина и сам понимал – дело не только в этом, и не о том Торлейв приехал рассказать ему, как ключница Акилина, бывшая служанка ритора в Царьграде, бывшая блудница и бывшая монахиня, читала послам стихи мудреца Солона.

Торлейв молча взглянул на него, и у Мистины дрогнуло сердце. В этом взгляде была целая связка мыслей, которых не ждешь от молодых; пробрала дрожь от восхищения и горячей надежды.

– Опасность была так велика? – неспешно осведомился Мистина.

– Да не так чтобы. Они больше другого хотели.

– Но ты же не поддался? – Мистина улыбнулся правой стороной рта. – Твоему отцу это бы не понравилось!

Торлейв не выдержал и захохотал.

– Отца моего тоже поминали. Говорили, как много о нем слышали, а их папас[528] даже его видел, еще когда сам мальцом был, в Никомедии. Говорили, как приятно им повидать сына брата архонтиссы, который так прославился подвигами от дальних северных морей до Гургана. Что, стало быть, если бы мне была судьба самому занять престол, то я бы его только украсил и прославил свою державу.

Мистина внимательно смотрел на него своими стальными глазами и мысленно видел, как много лет назад на этом же месте напротив него сидел Хельги Красный. Лицом Торлейв напоминал скорее Пестрянку, поэтому был несколько миловиднее, чем Хельги, но глаза и брови у него были те самые. Глаза человека, который не один год стремился к обладанию киевским столом.

– А еще чего они от тебя хотели? – ровным голосом спросил Мистина.

Если уж Торлейв сам к нему пришел, значит, намерен поделиться.

– Очень их тревожит, не собирается ли князь наш на Корсуньскую страну. Он собрал наемников – греки об этом знают, – не хочет помогать войском Роману, но ведает, что все Романовы войска – на Крите.

– Но князь ведь их заверил… они ему не верят?

– Они мнят, что лукавит он.

– По себе судят?

– Нет. Там на лову… поморяне кричали, что-де бы малость – и сам посол быку в добычу пошел бы! Раззявы они все, греки, тонконогие… дровосеки! Что мы-де скоро греков на рогатины поднимем, как быков. И всякое обидное. Они и заволновались. Боятся за Корсунь.

– Откуда, йотунов свет, эти слухи про Корсунь? – Мистина хлопнул себя по колену.

– Греки спрашивали мою мать. Ну, про ее молодость, как такая молодая женщина в первый же год замужества оказалась так далеко от дома… Тогда ведь мой отец всех обманул, да?

– Мы с Ингваром, то есть князем, всех обманули. Асмунд якобы собрал войско, чтобы идти на Корсунь, а взабыль двинулся на Самкрай. А Хельги должен был открыть ему ворота, раньше всех туда попавши – с купцами-жидинами.

– Греки не знали в точности, как там было, но знали, что в тот раз великий урон понесли из-за нашего обмана. Русы для вида одно делали, а сами другое замышляли. Из-за этого у греков потеряна Сугдея, и до сих про все области, что Песах тогда захватил, платят дань кагану. Боятся греки, что Святослав опять ту же уловку затеял. Намекали, что будь он христианин, он мог бы поклясться именем Божьим и пролить мир в их сердца. Но он клянется мечом перед идолом Перуна… А я – христианин, и поэтому мне, человеку из рода архонтов, они поверят. Если я скажу им правду, то сам Роман август будет считать меня своим истинным другом и услуг моих не забудет, сколько жив…

– И что ты им сказал? – Мистина прекрасно понял, о чем ему сейчас рассказывают.

– Сказал, что хочу быть другом Роману августу, но пока мне ничего, кроме того, что в гриднице объявлялось, неведомо. Но что, если я узнаю нечто иное…

Торлейв замолчал, но это молчание было весьма красноречиво. Мистина ждал, чувствуя, как сильно бьется сердце. Это было дело как раз из тех, которые он хорошо понимал. Торлейв пришел к нему сам. Давая понять, что на его стороне. Сделал шаг навстречу. Молодой парень из числа кровной родни Вещего, с детских лет потеряв отца и оставшись старшим мужчиной в доме, он имел большие возможности, но из-за этого и подвергался опасности. Даже для греков завладеть его душой было бы вовсе не бесполезно – они имеют опыт выращивания своих притязателей на чужие престолы. Но Торлейву, что в его возрасте редкость, хватило ума понять: в одиночку он пропадет. Ему предстояло выбрать себе истинного друга – Романа, Святослава или кого-то другого. Со всей киевской русской верхушкой, не исключая и Мистину, он состоял в родстве или свойстве, но ради собственной безопасности должен был заручиться чьей-то особой дружбой. А Святослав, грубо оскорбив Улеба, своего брата, оттолкнул от себя и других.

– Беда в том… – начал Мистина, – что я тоже не знаю ничего сверх того… Но не могу поручиться за будущее. Я тоже слышал от варягов, что они жаждут пойти на Корсунь. И если их добыча с угличей не оправдает ожиданий… Они могут или вынудить Святослава пойти туда, или отправиться туда без его согласия. Не станет же он с ними драться ради херсонитов!

– Я верно понял, что ты… и княгиня вовсе не хотите, чтобы князь пошел на Корсунь?

– Ты сам можешь понять, как мало нам нужен еще один раздор и разрыв договора. Я-то помню, чего нам стоило заключение этого договора – я ради него всю Вифинию прошел и чуть на пику катафракта не сел в Ираклии, как тур на копье. Десять тысяч человек мы положили в том клятом царстве Греческом ради этого договора! Тысяча живьем сгорела на Босфоре, самого Ингвара едва живым вынесли! И теперь все это псу под