Весь Кен Фоллетт в одном томе - Кен Фоллетт

ее ход, и в конце концов ему и Герману приходилось выходить и убирать ее лопатами, чтобы машина могла двигаться дальше. Таким образом двигалась вся немецкая армия, и к Москве они шли уже не стремительным рывком, а ползком. Что еще хуже, заболоченность дорог означала, что грузовикам с припасами за армией не угнаться. Не хватало боеприпасов, топлива и продовольствия, а в медсанчасти Эрика было угрожающе мало лекарств и другого необходимого.

Поэтому, когда в начале ноября ударили морозы, Эрик сначала обрадовался. Казалось, пришло спасение: дороги снова стали твердыми, и санитарный фургон снова мог ехать с нормальной скоростью. Но Эрик дрожал от холода в своей летней форме и хлопковом белье — зимняя форма еще не прибыла из Германии. Как и зимнее масло для мотора его фургона — и всех армейских грузовиков, танков и артиллерии. Чтобы можно было продолжать путь, Эрик ночью каждые два часа вставал, чтобы запустить на пять минут мотор — только так можно было спасти топливо от загустения, а смазочно-охлаждающую жидкость — от полного замерзания. И кроме того, он каждое утро предусмотрительно разводил огонь под машиной за час до того, как приходилось трогаться с места.

Сотни машин уже поломались, и их пришлось бросить. У немецких самолетов, всю ночь простоявших на открытых аэродромах, замерзало топливо, и они не могли взлететь, так что прикрытие войск с воздуха просто исчезло.

Несмотря на все это, русские отступали. Они ожесточенно сражались, но их все время теснили назад. Медсанчасть Эрика все время останавливалась, чтобы очистить путь от трупов русских, и груды мерзлых тел высились по краям дороги леденящими душу парапетами. Безжалостно, неумолимо немецкая армия приближалась к Москве.

Эрик был уверен, что скоро увидит, как по Красной площади величественно поедут немецкие танки, а над башнями Кремля торжествующе взовьются знамена со свастикой.

Но пока температура воздуха была минус десять по Цельсию и опускалась все ниже.

Полевой госпиталь Эрика расположился в маленьком городке возле замерзшей реки, в еловом лесу. Как назывался город, Эрик не знал. Русские часто разрушали все, отходя, но этот город остался более-менее целым. Здесь была современная больница, сразу захваченная немцами. Доктор Вайсс без объяснения велел местным врачам отправить своих пациентов по домам вне зависимости от состояния.

И сейчас Эрик осматривал обмороженного больного — мальчишку лет восемнадцати. Кожа его лица была желтоватого воскового оттенка и твердой на ощупь. Когда Эрик с Германом срезали тоненькую летнюю форму, то увидели, что руки и ноги покрыты темно-красными волдырями. Растрескавшиеся и порванные сапоги были набиты газетами — мальчик отчаянно пытался защититься от холода. Когда Эрик снял их, то почувствовал характерный запах гниения: гангрена.

И все же он думал, что, возможно, мальчишку еще удастся спасти от ампутации.

Они знали, что делать. Им чаще приходилось иметь дело с обморожениями, чем с ранами.

Он наполнил ванну, и они с Германом Брауном опустили больного в теплую воду.

Эрик осматривал оттаивающее тело. Он увидел черный цвет гангрены на ступне одной ноги и на пальцах другой.

Когда вода стала остывать, они его вынули, осушили, прикладывая полотенца, уложили в постель и накрыли одеялами. Потом они обложили его завернутыми в полотенца горячими камнями.

Больной был в сознании.

— Мне отрежут ногу? — спросил он.

— Это будет решать врач, — привычно сказал Эрик. — Мы лишь санитары.

— Но вы видите столько больных! — упрямо сказал он. — Как вы думаете?

— Я думаю, может, еще обойдется, — сказал Эрик. Если нет — он знал, что тогда будет: на той ноге, что меньше пострадала, Вайсс решит ампутировать пальцы — и отрежет их большими, как болторез, щипцами. А вторую ногу отнимут ниже колена.

Через несколько минут пришел Вайсс. Осмотрев ноги мальчишки, он, не раздумывая, сказал:

— Готовьте пациента к ампутации.

Еще один сильный молодой парень проведет всю оставшуюся жизнь калекой, в отчаянии подумал Эрик. Бедняга!

Однако пациент смотрел на это совсем иначе.

— Слава богу! — сказал он. — Больше мне не придется воевать.

Пока они готовили мальчика к операции, Эрик думал, что этот — один из многих, пребывающих в упадническом расположении духа. К таким относилась и его собственная семья. Он много думал о своем покойном отце и чувствовал не только горечь утраты, но в глубине души — и ярость. Вот не пожелал старик присоединиться к большинству и разделить триумф Третьего рейха, с горечью думал он. Вечно он был чем-то недоволен, обсуждал решения фюрера, оказывал пагубное действие на боевой дух вооруженных сил… Зачем ему надо было оставаться таким бунтовщиком? Почему он был приверженцем изжившей себя идеологии демократии? Свобода ничего не дала Германии, в то время как фашизм прямо-таки спас страну!

Он злился на отца, но при мысли о том, как он умер, к глазам подступали горячие слезы. Сначала Эрик не допускал мысли, что его могли убить в гестапо, но скоро понял, что это было вполне возможно. Там же не учителя воскресной школы работают — они избивают тех, кто распускает о правительстве лживые сплетни. А отец все выспрашивал, не убивает ли правительство неполноценных детей. Надо было быть таким дураком, чтобы слушать англичанку-жену и чересчур жалостливую дочь! Эрик любил их, но тем больнее ему было, что они так упорны в своих заблуждениях.

Приехав в отпуск в Берлин, Эрик навестил отца Германа. Этот человек первым открыл для него восхитительную философию нацизма, когда они с Германом были еще мальчишками. Теперь господин Браун был в СС. Эрик рассказал ему, что в баре один человек утверждал, что правительство убивает неполноценных в специальных больницах.

— Правда то, что калеки — тяжелый балласт, мешающий нашему пути к новой Германии, — сказал Эрику господин Браун. — Раса должна