Княгиня Ольга - Елизавета Алексеевна Дворецкая

Стой! Эльга опомнилась и затрясла головой. Сколько раз она сама проделывала все это – в прежние годы, когда на площадке святилища стоял с молотом и жертвенным ножом в руках Ингвар, потом, после его смерти, Мистина или Асмунд, в последние два-три года – Святослав. С того дня, как окрепшему отроку впервые хватало сил своей рукой оглушить жертвенного бычка, он становился перед богами князем на деле, не только по званию. Столько раз Эльга была при этом, что сейчас отчетливо видела каждый шаг, совершаемый на площадке, даже сидя к ней спиной, за бревенчатой стеной и тыном.

Но нельзя об этом думать. Она должна стыдиться того, что столько лет служила бесам, а не участвовать в этом деле и сейчас – пусть лишь в уме.

Однако удержать мысль удавалось с трудом. Там, за тыном ее двора, собрались все, с кем она всю жизнь была неразделима. Ее сын – наследник мужа. Асмунд – ее брат. Мистина – свояк, с которым они, к счастью, и после ее крещения продолжали понимать друг друга с полуслова. Улеб, почти все бояре и воеводы. Как и предки их, они все вместе обращались к своим богам… ложным, каменным идолам, мертвому дереву… своим прямым предкам.

Навалилась растерянность и тоска, на сердце будто давило холодное железо. Эльга не знала, кого жалеет: близких, идущих во тьму кромешную, или себя, новой верой оторванную от них.

«Верую во единаго Бога Отца, Вседержителя, Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым…»

Сосредоточившись на молитве, она едва расслышала за оконцем многоголосый ликующий вопль. Это Святослав перерезал горло лежащему на земле бычку, кровь хлынула в поднесенное Прияной ведро.

– Вчера у тебя на пиру сидели, а сегодня на идольский пир пойдут, – проворчала Горяна.

– Помнишь притчу о гостях на брачном пире? Когда Царь послал рабов своих на распутья, они ведь звали гостей. А не тащили их силой.

– Но Царь послал войска убить тех, кто не послушался его приказа, и разорил города их! – с мстительным чувством возразила Горяна.

– Но только после того, как они убили его посланцев и среди них Сына. А Павел что говорил о званых? «Итак облекитесь, как избранные Божии, святые и возлюбленные, в милосердие, благость, смиренномудрие, кротость, долготерпение»[448]. Слышишь? Милосердие, кротость и долготерпение! Вот – оружие христианина.

В этом Эльга видела способ разрешить спор между княгиней и христианкой. Княгиня должна быть настойчива и решительна, если желает быть достойной своего звания, но христианке подобает мягкость и убеждение добрым примером.

– Но так никто ничего не поймет! – в отчаянии воскликнула Горяна. – Никто ничего не поймет, если мы не избавим людей от идолослужения! Они уже тысячу лет не понимают!

Горяне хотелось увидеть, как Царствие Небесное наступит на земле, и она боялась не дожить до полного его торжества, если ждать придется еще тысячу лет.

Неужели все молодые такие непримиримые? Эльга пыталась вспомнить себя. Да уж, ее податливой никто не назвал бы – она убежала из дома, собираясь не просто выйти замуж за парня, которого никогда не видела, но и перебраться на другой край белого света. Но все же она была другой. Она все время искала правильный путь – и до замужества, и после. Едва не на каждом шагу оглядывалась и прикидывала: туда ли иду? И сейчас оглядывается еще того пуще, потому что уже знает: не все так просто, как кажется. Что бы там ни казалось…

А у Горяны все просто. Она не ищет путь, не идет – она уже там. Она будто родилась «в правильном месте» и теперь пытается затащить туда всех, до кого дотянется. Такая вера – дар. Счастлив тот, кому она дается, и злополучен тот, кому вечно приходится воевать с собственным разумом.

– Если мы разрушим капище, люди только озлобятся, – сказала Эльга. – Не будут знать, как им жить, кого почитать, к чему стремиться. Ведь нравы и обычаи слагались многими поколениями. Нельзя просто так взять и отнять у людей то, во что верили все их предки. Если мы сбросим идолов с горы в реку, люди пустятся бежать следом, будут плакать, бояться гнева богов. Вылавливать идолов и снова ставить. А если мы делом убедим их, что наша вера истинна, они сами покинут идолов и придут к нам. Будем кормить голодных, помогать всем нуждающимся и тем учить Божьей любви. Будем зимами на павечерницы собирать девок киевских, и не о глупостях болтать, а рассказывать о Христе и Матери Его Марии. Пока прядут – будут слушать. И со временем «брачный пир наш наполнится возлежащими». Да у нас пока и нет иных средств учить людей вере. Ведь мы не привезли епископа, иереев, икон, священных одеяний, книг и сосудов. Возможно, мы получим все это на будущий год – когда василевс пришлет к нам ответное посольство. Если он за этот год обдумает все, о чем мы говорили, и поймет, в чем мы правы – его посольство привезет нам добрые вести не только о Христе.

– Ты как будто готова ждать еще тысячу лет!

– Это мы торопимся, а у Бога времени много. Будет мало – еще сотворит, – улыбнулась Эльга. – А если на стеклянную гору без железных когтей карабкаться, и то время, что есть, только даром растратишь.

– На какую гору?

– Это сказка такая…

Эльга задумалась, стоит ли рассказать Горяне сказку бабы Годони, но ей помешали: раздался быстрый торопливый стук в дверь, заглянул ее старший оружник, Зимец.

– Княгиня! Выйди. Той княгине худо.

«Той княгиней», ради отличия от «нашей княгини», ее челядь называла Прияславу. Но за год поездки Эльга совсем отвыкла от этого и не сразу сообразила: о ком он? Но потом вспомнила, что за «та княгиня» есть тут поблизости – и кинулась за дверь.

* * *

У ворот сразу наткнулась на них: Улеб и Радольв вдвоем вели под руки с трудом бредущую Прияну. Ее платье спереди и даже убрус покрывали брызги крови, а мокрый подол сорочки путался в ногах. Эльга сперва ахнула от ужаса, потом сообразила: это кровь бычка. А вот подол промок от другой причины…

– Мы хотели ее донести, она не дается, говорит, сама пойду! – словно оправдываясь, с досадой крикнул Улеб.

– В баню постельник сенной! – Эльга обернулась к своей челяди. – Поставьте воду греть, бегите за Утой, Честонеговой боярыней, и пусть она Шишкариху свою приведет!

Прияна едва передвигала ноги. Ее повой был