Княгиня Ольга - Елизавета Алексеевна Дворецкая

– Сдается мне, ты во дворце винищем набрался, с Костинтином заодно! – Теперь Эльга сообразила, отчего василевс в Аристирии держался с таким лихорадочным оживлением.

– А как же! – Мистина развел руками. – Он сам пил как конь и нам с Олежкой приказывал наливать! Олежка как приехал, так и уснул чуть ли не на лестнице! Завтра утром тяжело ему придется.

– Зато ты, я смотрю, весел, как молодой лосось!

– Тебя это удивляет?

Он явно намеревался ей показать, что не утратил бодрости, но Эльга оттолкнула его и сбежала по ступеням.

– Ну, скажи, – шепот позади возле уха коснулся теплом ее кожи, – ты все еще любишь меня?

Два дня, минувшие после ее погружения в купель, он думал только об этом, но не находил случая спросить. Или давал ей осмотреться и самой понять ответ на этот вопрос.

– Да когда же это я тебя любила? – Эльга обернулась.

– Но сейчас ты не любишь меня так же, как раньше? – Он положил ладони ей на плечи.

Она молчала, сама пытаясь понять: как раньше или нет? Так сразу и не охватишь умом те разнообразные связи, что между ними возникли за эти двадцать лет. Первые тринадцать лет они состояли в двойном свойстве: он был побратимом ее мужа и мужем ее сестры. А в тот самый день, семь лет назад, когда он сжал ее пальцы на рукояти скрама, приставленного к его груди, другой клинок в другую грудь он вбил на всю длину. Это ведь Мистина нанес единственный смертельный удар древлянскому князю Маломиру, свершив тем самым их общую месть за Ингвара – жены и побратима. Тот жуткий миг вдвое усилил связь, сложившуюся между ними за все годы.

За тот удар Эльга и сейчас считала себя обязанной Мистине. И это было очень важное открытие.

Возможно, тот день стал самым важным днем ее жизни до крещения. И тогдашние чувства оказались живы. Их не смыла вода купели и завет прощать врагов. Она давно не думала о Маломире – уже ни к чему. Но по-прежнему радовалась, что может не думать о нем, ибо он мертв, месть свершена, оружие вложено в ножны.

А если бы… Если бы она потеряла мужа только сейчас, или если бы она уже тогда, семь лет назад, была бы христианкой? Простила бы она древлянам убийство Ингвара, оставив отмщение Богу? Эльга чуть не засмеялась. Да при чем здесь это? Месть – лишь последняя из трех причин, которые подвигли ее сделать то, что она сделала. Будь она христианкой уже тогда, даже прости она Маломира – его участи это не изменило бы. И крещение не сняло бы с нее обязанности сохранить державу своих предков и наследие сына. А прощение… что такое прощение? Ненависть ее к Маломиру ушла в землю вместе с его кровью. Какой смысл ненавидеть мертвеца? Можно считать, она простила его еще там, когда тело рухнуло к ее ногам и кровь из единственной раны – Мистина ударил ножом под дых – брызнула на подол ее белой «печальной сряды».

В ту ночь они с Мистиной оба были одеты в белую «печаль» и оба покрылись кровью с ног до головы. Вода всех морей и океанов не сможет смыть память о ней.

– Я не люблю тебя так же, как в тот день, когда ты на плече унес меня из леса, где осталась та старуха в личине… – зашептала она, пытаясь восстановить в памяти свои тогдашние чувства. – Когда распускал обо мне в Киеве дурацкие слухи, будто я в дороге под тобой побывала. Когда взял в жены мою сестру, беременную от моего будущего мужа. Когда вы с твоим отцом сделали нас с Ингваром князьями… Когда уберег от смерти безвременной моего брата Хельги Красного и остался верен Ингвару… а я знаю, что Хельги тебе предлагал! Как когда ты пытался раздобыть у смолян для Ингвара другую княгиню… И когда потом пошел со мной на Ингваров курган… Сам скажи: за все это мне надо тебя любить или как?

– Но все это осталось как было? Ты не собираешься простить мне все зло и оросить слезами христианской любви? Заодно с Маломиром и Хельги?

– А ты бы этого не хотел?

– Я не хочу, – Мистина прижал ее к себе и склонился к уху, – быть любимым потому, что так велел бог.

Эльга подумала и покачала головой. Каковы бы ни были ее чувства к мужу сестры, ее соратнику и сопернику все эти двадцать лет, Бог ничего ей на этот счет не подсказывал.

Но хотя Эльге нравилось тепло его объятий, насыщавшее пустоту усталости, она высвободилась и шагнула к концу лестницы. Что-то в ней менялось, и она сама еще не поняла, какой станет, к чему ведет этот путь. Ее и тянуло назад к прежнему, хотелось сохранить все то хорошее, что она имела раньше, но где-то в вышине ее ждали приотворенные ворота, и она понимала, что должна идти. Сейчас даже сама она не ведала своего сердца.

* * *

В переходе между опочивальнями они наткнулись на Уту – тоже в мафории поверх сорочки и даже без волосника на растрепанных косах.

– Ты чего гуляешь, мать? – окликнул жену Мистина.

– И тебе не спится? – удивилась Эльга.

– Да мне бы и спалось! Живлянку с вечера, – Ута подавила зевок, – полночи выворачивало.

Ута вырастила четверых детей своего первого мужа и до сих пор, хотя у них давно имелись свои семьи, не могла перестать заботиться о них.

– И эта гадов морских налопалась? – усмехнулась Эльга.

– Перепила?

– Если бы. – Ута склонилась к сестре и прошептала на ухо: – Понесла она. С тех пор еще, как приехали сюда.

– Матушка Ма… Феотоке Парфэнэ![428] – Эльга всплеснула руками.

Мистина насмешливо присвистнул.

Захваченная переговорами и мыслями о судьбах держав, Эльга совсем упустила из виду, что другие-то люди и в этом волшебном царстве продолжают жить обычной жизнью. Мельком вспомнился муж Живляны, Одульв, – это он сидел на ограждении и едва не грохнулся вниз.

– Сейчас вот заснула, – добавила Ута. – Я с ней Инчу оставила посидеть.

– Ну, хоть кто отсюда с прибылью уедет! – вздохнула Эльга. – Может, это добрый знак?

* * *

– Святшины с купцами уезжают!

Новость разнеслась по палатиону Маманта, едва его обитатели стали просыпаться. Вечером ни о чем таком разговора не шло, и Горяна поначалу не поверила.

– Да ну! – возразила она Святане, сообщившей ей это. – Куда они без княгини уедут, без