Весь Кен Фоллетт в одном томе - Кен Фоллетт

ни гроша. В первый день, когда стали выплачивать пенсии, она видела, как бывшие шахтеры — когда-то сильные мужчины, а теперь согбенные старики с дрожащими руками, — не скрываясь, плакали от радости: теперь им не придется жить в нищете. Тогда-то Ллойд Джордж стал кумиром рабочего класса. А палата лордов собиралась потратить эти деньги на королевский флот.

«Я могла бы написать ему сегодняшнюю речь, — подумала Этель. — Я бы сказала: «Бывают моменты в жизни человека и в жизни народа, когда было бы правильно сказать: «Я сделал все, что мог, большего сделать не могу, поэтому оставляю попытки и буду искать новый путь». Час назад я приказал прекратить огонь по всей английской линии фронта во Франции. Господа, пушки смолкли»».

Это было возможно. Французы пришли бы в ярость, но им тоже пришлось бы прекратить огонь — или быть готовыми к тому, что Великобритания заключит сепаратный мир, а их тогда ожидало бы неминуемое поражение. Франции и Бельгии будет тяжело принять мирный договор, — однако не тяжелее, чем потерять еще миллионы жизней.

Это будет демонстрация искусства государственного правления. Скорее всего — и финал политической карьеры Ллойда Джорджа: никто не станет голосовать за человека, проигравшего войну. Но зато какой это выход!

Фиц ждал в центральном вестибюле. С ним был и Гас Дьюар. Вне сомнения, он не меньше остальных жаждал узнать, как ответит Ллойд Джордж на мирную инициативу.

По длинной лестнице они поднялись в галерею и заняли свои места над залом заседаний. Справа от Этель сидел Фиц, слева — Гас. Внизу рядами стояли скамьи, обтянутые зеленой кожей. По обе стороны зала почти все места были заняты, за исключением нескольких мест в первом ряду, которые традиционно оставляли для кабинета министров.

— Все члены парламента исключительно мужчины, — громко сказала Мод.

— Тише, пожалуйста! — прошипел капельдинер, одетый в официальный придворный костюм, включая бархатные брюки до колена и белые чулки.

Какой-то рядовой член парламента пытался говорить, но его вряд ли кто-либо слушал: все ждали нового премьер-министра. Фиц тихо сказал Этель:

— Ваш брат нанес мне оскорбление.

— Какое несчастье! — саркастически отозвалась Этель. — Он ранил ваши чувства?

— На дуэль вызывали и не за такое.

— Какая здравая мысль для двадцатого века!

Ее презрительный тон его нисколько не задел.

— А ему известно, кто отец Ллойда?

Этель замешкалась с ответом: говорить правду она не желала, но не хотелось и врать. По ее замешательству он все понял.

— Ах вот оно что, — сказал он. — Тогда это многое объясняет.

— Не думаю, что требуется искать дополнительный мотив, — сказала она. — Случившегося на Сомме вполне достаточно, чтобы разозлить солдат, вам так не кажется?

— За такую дерзость следует отдавать под трибунал.

— Но вы же обещали…

— Да, — сказал он сердито, — к несчастью, обещал.

В зал вошел Ллойд Джордж. Это был невысокий худощавый человек в визитке, слишком длинные волосы уложены несколько небрежно, кустистые брови совсем побелели. Ему было пятьдесят три, но его шаг был пружинист, и когда он сел и сказал что-то рядовому члену парламента, Этель увидела улыбку, знакомую по газетным фотографиям.

Он начал свою речь в десять минут пятого. Голос у него был хрипловатый, и он сказал, что у него болит горло. Сделал паузу, а потом заметил:

— Находясь сегодня здесь, перед палатой общин, я ощущаю на своих плечах самую большую ответственность, какая только может достаться смертному.

Этель подумала, что это хорошее начало. Во всяком случае, он не собирался, подобно французам и русским, отвергать предложение немцев как жалкую уловку или отвлекающий маневр.

— Любой человек — или группа людей — кто безрассудно, или без достаточных оснований продолжает столь ужасный конфликт, как этот, берет на душу такой грех, что не хватит и океана, чтобы его смыть.

Он ссылается на Библию, подумала Этель, ведь при крещении с человека смываются прошлые грехи.

Но потом, совсем как проповедник, он заявил противоположное:

— Любой человек — или группа людей — кто, поддавшись усталости или отчаянию, оставит попытки, не достигнув высокой цели, в борьбу за которую мы вступили, — когда она уже так близка — будет повинен в трусости, и если это случится — это будет случай трусости государственных деятелей, за который уплачено самой дорогой ценой.

Этель беспокойно подалась вперед. К чему он клонит? Она вспомнила «день телеграмм» в Эйбрауэне, и вновь увидела лица людей, потерявших близких. Конечно, из всех политиков именно Ллойд Джордж мог прекратить страдания народа, если появилась такая возможность. А если он этого не сделает — какой смысл ему вообще заниматься политикой?

Он процитировал Авраама Линкольна:

— «Мы вступили в эту войну ради цели, и достойной цели, и война закончится, когда цель будет достигнута».

Это прозвучало зловеще. Этель захотелось спросить, что же это за цель. Вудро Вильсон тоже спрашивал об этом — и до сих пор не получил ответа. Ответа не было и сейчас. Ллойд Джордж сказал:

— Возможно ли, чтобы, приняв предложение канцлера Германии, мы достигли этой цели? Это единственный вопрос, который мы должны себе задать.

Этель почувствовала досаду. Как можно обсуждать этот вопрос, если никто не знает, в чем цель войны?

Ллойд Джордж возвысил голос, как священник, начинающий говорить про адские муки.

— Принять приглашение Германии, провозглашающей себя победительницей, и приступить к переговорам о мире, не имея представления о предложениях, которые она намеревается сделать… — он остановился и оглядел зал: сначала