Княгиня Ольга - Елизавета Алексеевна Дворецкая

Но в эти тонкости Путиславичи не вникали. Они видели перед собой чужака, который слишком долго остается в отроках ради своего подневольного состояния и тем дает им, отцовым сыновьям, право его презирать.

Велеб повернул к ним голову. Они направлялись к другой стороне поляны скорым уверенным шагом – явно знали, где продолжение тропы, ведущей к ручью.

– Сиди, сиди, – засмеялся Горун, проходя мимо Велеба. – А мы пошли!

– Вы куда? – спокойно, почти лениво окликнул Велеб, глядя в два почти одинаковых русых затылка. – Я первым пришел, первым и уйду.

При звуке его голоса они невольно замедлили шаг, вслушиваясь. Но не успели даже обернуться, чтобы продолжить беседу, как Велеб оказался на ногах, схватил Горуна сзади за пояс и рванул на себя.

Главными их противниками в этом лесу будут не люди – это им объяснили. Но ни Благожит, ни Обаюн или дед Лукома ни слова не сказали о запрете потасовок между собой.

– Ах ты… – вскрикнул Горун, нелепо взмахнув руками, чтобы не упасть.

– Да закрути тебя в былинку!

Радожит мгновенно развернулся и бросился на Велеба. При всей своей показной беззаботности братья были готовы к схватке с чужаком. Благоговейную тишину священного места разорвали вопли и бранные выкрики. Свободной рукой Велеб влепил Радожиту затрещину, и оба Путиславича почти в один миг полетели от него в разные стороны. Но тут же, разумеется, вскочили и бросились на противника с двух сторон. К своим годам они уже лет по пять участвовали в зимних стеночных боях и имели неплохой опыт; к тому же, будучи родными братьями, привыкли действовать сообща. Горун, как более тяжелый, бросился Велебу в ноги, норовя обхватить колени и опрокинуть; Радожит, наоборот, прыгнул ему сзади на плечи, пытаясь придавить, когда противник начнет падать.

Не на того напали. Не дожидаясь, пока его схватят, Велеб выдвинул правую ногу вперед и слегка присел: теперь не вышло бы взять в захват обе его ноги сразу, и Горун вцепился в ту, что была к нему ближе. Из этого вполне устойчивого положения Велеб завел руки за плечо, крепко ухватил Радожита за рубаху и рванул, поймав почти еще в полете. И, продолжая его движение, мощным рывком перебросил через себя.

С воплем парень пролетел над ним и рухнул наземь вплотную к Перунову камню, задев его плечом.

Велеб тем временем со всей силы заехал Горуну, чья голова торчала возле его колена, кулаком в ухо – раз и другой. Тот выпустил его ногу и откинулся назад.

Одновременно со стороны камня долетел негромкий крик.

Велеб перевел дух, оглядывая противников. Один лежал на земле под боком у камня и тряс рукой, второй силился сесть, хватаясь за голову. Шапки обоих валялись на земле по разным концам поляны.

– Отдохните пока, удальцы, – почти дружелюбно посоветовал Велеб, подбирая и тщательно отряхивая свою шапку. – А я пойду.

Они его едва услышали: у Горуна в голове стоял звон, а Радожит в ужасе смотрел на свою кисть, где под мизинцем едва можно было разглядеть две крошечные – будто от укола иглы – красные ранки. От удара о камень он не очень пострадал, только плечо ушиб. Но, упав на землю, услышал совсем рядом короткое шипенье, а потом руку, попавшую при падении под бок валуна, уколола легкая боль. Обернувшись, он успел увидеть исчезающий под камнем тускло-черный змеиный хвост…

С трудом Радожит сумел сесть. Рука почти не болела, но от страха пробирала зябкая дрожь. На несколько мгновений он даже забыл о брате – так и сидел, привалясь спиной к камню, держа перед собой пострадавшую руку и судорожно сглатывая.

– Радожка! – наконец он очнулся, чувствуя, что его теребят за плечо. – Ты чего? Руку сломал? Вывихнул тебе этот немытик?

Горун и сам был не в лучшем виде: ухо красное и распухшее, глаза мутные, свежая белая рубаха помята и замарана лесным сором.

– Не… не… нет… – заикаясь, еле выговорил Радожит. – М-меня з-змия подкаменная уклюнула…

– Ох ё…жкин хрен! – выдохнул Горун и присел рядом. – Покажи.

С трудом он отыскал на грязноватой ладони Радожита две крошечные ранки от змеиных зубов. Вздохнул, вынул поясной нож и сурово велел:

– Терпи, брат!

Надрезав место укуса, Горун припал к ране ртом и стал высасывать кровь, часто сплевывая. Нужно было побыстрее вычистить яд, пока не разошелся с кровью по всему телу. Радожит крепился, чуть слышно постанывая сквозь стиснутые зубы.

– Ну вот, – в последний раз сплюнув кровавую слюну на землю, Горун вытер нож о порты и убрал в ножны. – Не дрожи, не помрешь. Помнишь, вуя Добруна два раза кусали, а ему хоть бы что, только здоровее стал. Встать можешь?

Поднявшись на ноги, Горун поднял брата. Тот стоял, вцепившись в его руку, бледный, с вытянутым лицом.

– Голова кружится, – прошептал он.

– Идти можешь?

– Н-не знаю…

– Иди сюда, – Горун повел его прочь от камня.

Усадил под рябиной, на которой собственная их бабка недавно повесила новый рушник. Здесь было почти как дома – у своих чуров под присмотром.

– И что мне теперь с тобой делать? – хмурясь, спросил Горун.

У него еще болела ушибленная голова – кулаки у того киевского невидимца оказались что надо, – и он никак не мог сообразить, как поступить. Подайся они за грибами – надо было бы вести брата домой, отпаивать водой, и чтобы отлеживался. Примочки из змеиного корня опять же сделать – у матери есть. Но они сюда не за грибами пришли! За невестой!

– Я дальше не пойду, – горестно выдохнул Радожит, усевшись. – Не велит мне Перунов камень.

Вот это напугало его сильнее всего. От гадючьего яда молодые и сильные не умирают – ну, опухнет укушенное место, поболит да и перестанет. Но его уклюнул не обычный гад, а священный змей, хранитель рода хотимиричей. Трудно яснее выразить волю богов: не про тебя сие дело, отроча! Домой ступай, мамкин витязь!

– А ты иди! – спохватился он. – Ступай скорее! Того немытика и след простыл, он небось на ручье уже!

Горун нерешительно оглянулся в ту сторону, куда ушел киянин.

– А ты точно не помрешь? Может, в Хотимирль тебя свести?

– Точно не помру, чтоб света не увидеть! Голова только кружится, сердце бьется… – Радожит сглотнул, отгоняя подступавшую дурноту. – Посижу, сил наберусь да и пойду сам потихоньку. А ты ступай! Теперь весь наш род на тебя одного надеется!

Радожит прикрыл глаза. Сам-то, выходит, надежд отцовых не оправдал…

То, что еще утром было веселым состязанием, почти забавой в духе