Княгиня Ольга - Елизавета Алексеевна Дворецкая

Один день выдался особенно удачным. Святослав ездил с отроками на лов и сам заколол сулицей некрупную дикую свинью, а потом, преследуя оленя, наткнулся на болотный городок, где пережидали киевскую грозу жители двух ближних весей. Священное место было защищено лишь невысоким валом, обороняться веснякам оказалось не по силам, и князь забрал в челядь всех, кто был к тому пригоден.

На радостях Святослав велел устроить пир в обчине веленежского святилища.

– Вы все получите свою долю! – говорил он, сидя во главе стола на трех подушках, чтобы возвышаться над верной дружиной. Пить наравне с мужами Асмунд своему юному воспитаннику не позволял, но на князе лежала обязанность пригубить каждую новую братину, отправляя ее в плавание вдоль стола, и Святослав уже был немного навеселе. – Я награжу каждого, кто отважен и верен мне. На всяком киевском дворе будет челядин деревского рода. Сыновья бояр деревских будут вам дрова колоть, а дочери – на ночь разувать.

– Я уже себе присмотрел! – загомонили веселые гриди.

– Слава князю нашему!

– А как быть, коли на всех не хватит?

– Отдай мне вот эту! – Сфенкел со смехом показал на Перемилову дочь, что вошла с блюдом горячих лепешек.

Девушка попятилась. Вслух она говорила мало, но голубые глаза ее были весьма красноречивы. Сейчас они выражали испуг: буйство гридьбы пугало ее, и она охотно не показывалась бы в обчине, однако прислуживать княжьей дружине приходилось всем.

– Нет, княже, смилуйся! – Перемил вскочил со своего места и подался к Святославу. – Это же моя дочь единственная!

– Так и что? – прищурился Святослав. – Таль берем со всех бояр деревских. С тебя тоже. Коли дочь одна – ее и возьмем.

– Дани брать не будем, – добавил Асмунд, – и так мы твои припасы подъели, дичь в угодьях повыбили. А что до тальбы – порядок на всех один. Кто клятву приносит, тот и таль дает. Жить твоей дочери в Киеве.

– Свенельдич! – Перемил повернулся к Мистине. – Ты хоть заступись за нас! Ведь моя дочь уже твоему брату обещана, сговорена…

– Брату? – среди общих удивленных выкриков Святослав подался вперед. – Люту?

Йотуна мать… Мистина сжал кулак на колене под столом. Распятнай тебя в глаз!

– Это не было сговором, – ничем не выдавая своей досады, Мистина покачал головой. – Я от отца не слышал об этом ни слова, и сам Лют тоже и не упоминал ни о каком обручении. Ведь это был не настоящий сговор? – Он посмотрел на Перемила. – Вы с моим отцом всего лишь толковали за пивом, что, мол, недурно бы детей сосватать, коли у одного серая уточка в дому, а у другого ясный сокол?

– Мы со Свенельдом покойным уговорились твердо. Он хотел дать сыну еще год-другой возмужать, а насчет приданого, насчет вена все у нас устроено.

Кияне смотрели на Мистину так, будто его вдруг уличили в немалом проступке. Прошлой зимой замысел породниться с деревским боярином проступком не был. Но теперь, после убийства Ингвара и обвинений Мистины в измене, это был почти камень на шею.

– Ты можешь пойти к присяге, что у тебя был уговор об этом браке с моим отцом? – спокойно обратился он к Перемилу.

– Могу, – боярин побледнел, но держался твердо.

– Оно имоверно[340], – кивнул Мистина. – Когда мой отец задумывал этот брак, ничего худого в нем не было.

– А ты теперь от слова отцова отрекаешься? – поддел его Грозничар.

– Отец не давал слова, а свои помыслы он забрал в могилу. И с тех пор слишком многое изменилось. Тогда мой брат был сыном челядинки, а теперь он вольный человек, я сам вручил ему меч, и он доказал, что достоин его носить. Я не желал бы себе лучшего брата, даже будь он сыном моей матери. И теперь он может рассчитывать на лучшую женитьбу.

– На какую это – лучшую? – с насмешкой спросил Грозничар.

– Там будет видно, – Мистина снисходительно взглянул на него. – Люту восемнадцатая зима лишь кончается – спешить некуда.

– Разборчивые вы какие! – захохотал Грозничар. – Уж не княгиню ли какую хочешь ему сыскать?

– А отчего же нет? – улыбнулся Мистина. – Тут за столом есть такие мужи, что род от простых хирдманов Олеговых ведут, а в жены дев княжьего рода получили.

Грозничар набычился, но замолчал: Мистина сказал о нем самом. Его дед, Торстейн, был посадником Олега Вещего в новом городе на левом берегу Днепра; его отец, Чернигость, завершил постройку стен, дал городу свое имя и погиб в самом начале греческого похода. Своим званием князя черниговского Грозничар был обязан браку с родной сестрой Эльги, Володей. А вспомнив об этом, он неизбежно должен был вспомнить и поединок с Мистиной, когда был сильно бит в Олеговой гриднице на глазах у всей дружины. С тех пор Грозничар, что понятно, не любил Мистину, однако помнил берега. А угадав, что Святослав относится к отцову воеводе с настороженностью, тут же принял сторону юного племянника.

Бояре переглядывались, с ожиданием посматривали то на Святослава, то на Мистину. Все думали об одном и том же и хотели знать – известно ли юному князю о том деле?

– А ведь такой брак, – Себенег кивнул на Перемила, имея в виду его дочь, – вам, Свенельдич, и на руку был бы. Ты, княже, не думал еще, кому дальше землей Деревской править, дань собирать? Кому, как не Свенельдичам? Они все тут знают – людей, пути, угодья.

– Только не за всю дань деревскую, как при Свенельде было, – подсказал Сфенкел. – А, скажем, за четверть.

– Ингвар преемнику Свенельда хотел назначить треть, – поправил Тородд.

– Ту малость, что здесь в ближайшие лет десять собрать будет можно, – усмехнулся Мистина, – и дитя в платочке за пазухой унесет. У тебя, княже, своя дружина есть, молодая да задорная – вот