Княгиня Ольга - Елизавета Алексеевна Дворецкая

Старших над войском – Коловея с отроками и Даляту, одного из уцелевших Величаровых сыновей, – Будерад позвал к себе, угостил, стал расспрашивать. Оголодавшие ратники накинулись на блины, мясную похлебку, жареную рыбу, позабыв о вежестве. Будерад то и дело спрашивал, кто откуда, какого рода, и сокрушенно качал головой.

– Эко вас смело-то, будто метлой по сусекам! – приговаривал он.

– Разных мы колен и родов, а общий наш род – деревский, племя Дулебово, – отвечал ему Коловей. – И земля у нас одна – Деревская.

– У нас, на Случи, говорят: знай свою землю, чужой не ищи.

– Русам расскажи, – хмыкнул Далята Величарович. – У них земли от стран полночных, говорят, за год не пройти, не проехать, а все им мало!

Пятый из семи Величаровых сыновей, Далята, был на год младше Береста. Прямые соломенного цвета волосы падали ему на лоб, почти закрывая острые голубые глаза, а выступающий прямой нос придавал ему вызывающий вид. Вместе с Величаром погиб один его зять, муж сестры, двое братьев сгинули при прорыве из Искоростеня, еще один зять лежал в Синявице раненый, дожидаясь, пока увезут домой. Третий зять и три брата остались на Уже, готовые склониться перед русами, лишь бы уберечь семью от полного истребления. Но Далята подчиниться не смог. Он считал, что старший брат предал память отца, и отказался признавать его власть над собой. И ушел с Коловеем. «Не вы, куры мокрые, мой род! – сказал он брату и зятю. – А те мой род, кто Дерева не предал».

– Деды всем нам завещали свою землю беречь и чужим не отдавать, – добавил Коловей. – Мы тебе, Будерад, поможем отбиться, коли на другую зиму или летом русы за данью придут. Случь убережем от неволи, а там, глядишь, в силу войдем и свои городки отобьем назад.

– Кто же тебе мешает воротиться – тебя с Ужа разве гнали? – обронил Будерад. – Жили вы на своей земле, как и мы живем, что за встрешник вас взбаламутил?

– Мы за волю деревскую бились! – Коловей бросил ложку на стол и сердито взглянул на хозяина из-под упавших на высокий лоб темно-русых кудрей. – Чтобы дани не платить, дедов не позорить!

– Да кто же сейчас живет так, чтобы дани не платить! Ты прямо как дитя рассуждаешь, даром что сам отец! У меня вон Горина под боком, а на Горине – лучане сидят, бужане, волынские князья ими правят. Пойдет слух, что русь из Деревов ушла – и тут же ко мне Людомир волынский или Хотомысл лучанский с ратью явится. И опять либо воевать, либо покоряться. С русами мы уж свыклись, вон, Перемил из Веленежа даже ладил дочь да Свенельдича-младшего отдать! Хорошо, говорит, буду с воеводой в родстве, никто мне не страшен!

– Да лучше бы он дочери своей камень на шею привязал и в омут бросил! – не сдержался Берест, хотя ему при старших полагалось помалкивать. – Чем своими руками за этого волка отдать. Он Малин разорил!

– Он отца моего копьем заколол! – подхватил Далята. – Попался бы он мне… я бы весь его род вырезал до седьмого колена!

Ратники за столом загомонили. В былое время если и случалось убийство, то дело разбиралось установленным порядком. Старейшины обоих родов – жертвы и убийцы – собирались на совет, одни судили, как и с кого взыскивать месть, другие – нельзя ли выкупить вину вирой. Отправляли посольство из уважаемых стариков, и как бы ни были родичи убитого опечалены и разгневаны, им полагалось спокойно и с почтением выслушать посланцев. Если виру отвергали, виновные могли пойти на поклон к другим коленам, не замешанным в дело, и попросить помощи в примирении. Иной раз проходил целый год, прежде чем выносилось решение о мести: до какого колена родичи отвечают и как взыскать кровавый долг. И то покон дедов ставил условия честной мести: нельзя было напасть из засады, а требовалось вызвать противника на бой – не в велики дни, не в священных урочищах, не в гостях. Если кровавое дело уж слишком затягивалось, случалось и князю при поддержке веча предписывать врагам помириться и обменяться невестами. Бывшие противники становились родичами.

А теперь? У каждого из ратников, нашедших приют у Будерада, на плечах лежал долг мести не за одного, а за многих родичей – мужчин и женщин, детей и стариков. За убитых в бою отцов, сыновей, братьев, зятьев; за угнанных в полон жен, сестер, дочерей. За оскверненные дедовы могилы, по которым прошлись копыта чужих коней. За пашни, политые кровавым дождем и засеянные костьми.

Но как в одиночку взыскивать этот долг? Ни у кого больше не было рода, который на общем совете решил бы мстить и общей силой сделал бы это. А нет рода – нет человека. Каждый из сидящих в Будерадовой избе сам себе казался лишь мороком, блазнем, неупокоенным духом, что поселяется от безысходности в сухом дереве и стонет, стонет под ветром, людям и богам жалуясь на свою горькую участь.

Только одно могло согреть сейчас эти озябшие души – горячая кровь их общего врага.

Отдыхать беглецам с Ужа выпало недолго. На шестой день еще до свету в Туровец прибежал на лыжах отрок из ближней веси, выше по Случи. И принес тревожную весть: в Суровице стоит войско киевского князя. Ныне же будет здесь.

* * *

К Будерадову городу Туровцу Лют Свенельдич подъезжал недовольный.

– Я бы по своей воле сделал, как в Малине, – рассуждал он по дороге.

Они с Хаконом конь о конь ехали по льду Случи в середине дружинного строя. На прямых участках речного русла впереди краснели пятна щитов на спинах передового дозора, и за разговором Лют привычно прислушивался краем уха, не возвещает ли рог засаду, не слышны ли спереди звуки схватки.

– Чуть рассветет, там ворота откроют – налететь, ворота захватить, людей согнать, вызвать Будерада и прочих стариков и уже с ними разговаривать. Хотите покориться и дань платить – возьмем что положено, не хотите – возьмем что захотим. А это вот все – со стягом ехать, в рог трубить, объявлять, кто на них пришел… игрища купальские, а не война! – Он пренебрежительно взмахнул плетью со звенящими серебряными колечками.

– Но воля здесь не твоя, – отвечал Пламень-Хакон. – И даже не моя.

На