Степан Разин (Книга 1) - Степан Злобин

«А что я? Простой гулевой атаман, да и все!» – раздумывал он.

На уличной траве, напротив его дома, усевшись в круг под высоким плетнем, в тени, мужики, ожидая его, разговаривали между собою.

– Бездомны, как псы, хоронятся по островам, – кивнув на них, сказала Алена и рассказала, как долгое время единственными друзьями ее были эти бездомные беглецы.

Вдруг мужики смятенно вскочили.

– Чего они? – не понял Степан.

– Опять, чай, старшинство скачет, – сказала Алена.

В самом деле, с десяток вооруженных всадников показались на улице. Степан разглядел среди подъезжавших Михайлу Самаренина и еще несколько человек домовитых черкасских казаков, а среди них станичного есаула Юрку Писаренка.

– Ну, куды вы бежите от нас, конокрадское племя! – воскликнул Юрка. – Идите ладом говорить, не страшитесь.

– Да мы тебя и не больно страшимся! – отозвался из толпы мужиков невысокий и коренастенький, как дубок молодой, малый и шагнул навстречу подъехавшей старшине.

– Вот что, робята, – важно сказал Самаренин. – Время шло, вас терпели, а более вас казаки не хотят терпеть. Завтра же утром чтобы тут, в Зимовейской, и духом вашим не пахло!

– А то чего будет? – спросили из толпы пришельцев.

– А то и будет, что вас казаки побьют! То и будет, дождетесь! – воскликнул Юрка. – Я тут есаул. Сказал...

– Вот беда – есаул! Да поболе тебя во станице есть атаманы! Чего ты собою гордишься! – воскликнул все тот же «дубок», как успел его про себя назвать Разин.

– Ты, что ли, побольше меня атаман? – насмешливо спросил Юрка.

– Не я, а Степан Тимофеич! Он, может, по-своему все рассудит. Его бы спрошать! – дерзко сказал малый.

– Худая надежа! – откликнулся Михайла Самаренин. – Стеньку-вора бояре в колодки забили. Ему уж назад не прийти!

– А может, прийти, как ведь знать. Он, бывает, лишь дунет – и нет колодок! – задорно и насмешливо крикнули из толпы.

– Бабьи басни! – вмешался второй войсковый есаул Семенов. – А хоть бы пришел, так в Черкасске тоже сыщем топор да плаху!

– И у нас топоров-то доволе на все старшинство! – воскликнул высокий, сухой, цыганистый парень, грозно шагнув из толпы в сторону всадников.

Толпа крестьян все плотнее сближалась. Люди стояли теперь уже так, что каждый мог локтем тронуть соседа. Эта близость давала им ощущение единства и чувства собственной силы. Слова о том, что для Разина в Черкасске найдутся топор и плаха, разъярили толпу.

– Сказано – сделано! – твердо сказал Самаренин. – Кто до утра не уйдет отсюда, тех возьмем – да к боярам, в Воронеж!

– А ну! Ну, возьми! Ну, возьми! – внезапно выкрикнул тот же цыган, еще ближе подступая к Самаренину. Он изловчился и крепко схватил его коня под уздцы. – Ну, возьми! – настойчиво крикнул он.

Самаренин вздыбил коня и хлестнул подступившего парня плетью. Толпа окружила всадников плотным кольцом, из которого было уже не вырваться.

– Самих их плетьми! Бей старшину!

– Дери, братцы, старшину с коней!

– Тащи с седел! – крикнули разом несколько голосов.

Над толпою взлетели дубины, свистнули плети, кто-то выхватил саблю...

– Ну-ка, стой, атаманы! – заглушая все выкрики, раздался голос Степана.

Он стоял на крыльце своего куреня спокойный, без зипуна и без шапки, в рубахе с расстегнутым воротом, стоял, раскуривал трубку, словно так просто никуда не уезжавший хозяин вышел из дому на шум у двора...

– А ну, атаманы, пустить брехунов подобру, пусть ноги уносят, – приказал он толпе. – Хоть надо бы за поклеп языки им помазать дегтем, да ладно!.. – Степан усмехнулся.

Толпа, окружавшая всадников, отхлынула, но внезапное появление Разина на крыльце ошеломило старшину... Юрка смущенно взглянул на Степана и, замявшись, снял шапку, но сразу не мог найти слов...

– Не бойсь, брехуны-старшина, не бойсь! Казаки с вами так, пошутили... Езжайте с миром! – подбодрил Разин.

– Здравствуй, Степан! – поклонился Разину Юрка.

– Приветливый ты, старый друг! Ну, коль, здравствуй! – ответил Разин. – Скажите там крестному: царская милость мне вышла; топор, мол, да плаха теперь ни к чему. Ныне пиво варил бы: со всей семьей в гости буду, дары привезу.

Через час после столкновения старшины с мужиками Юркин двор, куда удалилась старшина на совещание, был окружен, и, когда Самаренин с товарищами попробовал выехать, их не пустили.

– Худа вам батька не сотворит, а ехать вам никуда не велел, пока сам не укажет, – сказал им все тот же чернявый цыганистый парень, который первым схватил под уздцы есаульскую лошадь.

– Что ж, ваш воровской атаман хочет нас как в тюрьме тут держать?! – возмущенно воскликнул Самаренин.

– А что за тюрьма! Гостите покуда у есаула! – сказали им. – Батька велел – вам дни три посидеть тут придется. В чем нехватка – сказали бы: мы вам всего нанесем...

Осажденные в доме Юрки пленники Разина целыми днями и ночами подсматривали с чердака и подслушивали, что творится в Зимовейской станице.

На третью ночь подошло все войско, отставшее от Степана. Станица гудела говором, скрипом несмазанных колес, ржанием лошадей. Народ торопливо и деловито шнырял по улицам. В Зимовейской станице и за станицей двигалась конница и пехота, Дон чернел от челнов, с воды, как клич лебедей, раздавался пронзительный визг уключин... По звукам можно было подумать, что целое Войско Донское встало в поход.

Юрка высунул голову из ворот посмотреть, что творится, но крепким толчком его посадили обратно во двор.

И даже тогда, когда все в станице затихло, когда разинская ватага явно куда-то ушла, старшина себя продолжала считать пленной и не смела высунуть носа с Юркина двора...

Но все-таки кто-то успел сообщить в Черкасск, в войсковую избу, о том, что Разин пришел на Дон и со многими пушками двинулся на низовья, ведя с собою несметное войско.

Всполошился весь Дон. Домовитые кинулись со своих хуторов спасаться в Черкасск. По черкасским стенам и башням тотчас же были выставлены пушки. Об исчезнувших есаулах, Самаренине с товарищами, шел уже слух, что Степан взял их в плен и замучил...

Однако на тот случай, если бы Степан захотел поладить миром, Корнила велел откопать лучший столетний бочонок вина и указал откармливать дюжину индюков...

По слухам о движении Разина к Черкасску, из верховых станиц на низовья повалила толпами голытьба.

Корнила погнал в Москву, к Алмазу, гонца с вестью о том, что астраханские воеводы, нарушая веление государя, изменно выпустили разбойников с пушками и что все Стенькино Разина скопище с большим пушечным боем идет на Черкасск.

По Дону от войсковой избы были высланы дозоры с наказом тотчас же сообщить, как только Разин дойдет до устья Донца, чтобы в тот же миг выставить на стены оборону и приниматься топить смолу для отбития приступа... Но разинские челны вместе с конницей и обозом вдруг сгинули, словно все потонули в Дону...

Черкасские подъездчики робко объезжали прибрежные станицы. Жители станиц, смеясь, говорили им, что Разин, должно быть, заколдовал свое войско и обратил в невидимок... Старшина ждала нападения с какой-нибудь необычной стороны. Не могло же, на самом деле, куда-то пропасть целое войско!..

Матерый казак с Понизовья

В тот год, когда Разин зимовал на персидском острове, под самое рождество в Ведерниковской станице умер старый казак, выходец с Волги, Минай, по прозванию Мамай, один из тех «баламутов», что, как Тимош Разя, мутили казачество... Сын его Фрол остался после отца тридцатилетним казаком и сразу проявил себя по-иному, чем батька: вместо того чтобы шуметь по сходкам, Фрол перетряс оставшееся после отца добришко и вдруг, словно батька ему оставил сундук денег, стал, что ни день, обрастать богатством.

Месяца три прошло после смерти отца, как Фрол Минаевич собрался, поскакал в верховья, где шаталось без дела скопище московитских беглецов, и привел оттуда к себе в низовья толпу с полсотни бродяг. Потом с ними вместе отправился в запорожские земли, на рубеж Едичульской орды, и купил у ногайцев табун сотен в пять лошадей. Не прошло после этого месяца, едва степи начали покрываться свежей травой, как татары пригнали Минаеву несметно овец; кто говорил – тысяч пять, кто считал, что не меньше восьми... Лошадей и овец Фрол Минаев пустил пастись по донецким степям. Оставив свои табуны и отары овец на наемных людей, Фрол помчался в Воронеж, привез из Воронежа кос. Людей ему не хватало. Фрол кликнул клич и набрал еще голытьбы. Не менее сотни косцов работали у него на покосе, в степях между Донцом и Доном. Стога росли, что твой город...

Фрол приехал в Черкасск за солью. Купил возов десять, бранился, что больше не продают – страшатся оставить без соли Черкасск...

Атаманы почуяли новую силу, наперебой звали Фрола к себе.

– Чего-то ты все затеваешь, Фрол? – говорил Корнила. – Невиданно на Дону, как наливаешься, матереешь! Богату кубышку покинул тебе Мамай. А ведь кто бы подумал – тихоня! Всю жизнь с домовитыми лаялся, ан сам в домовитые лез! Неслыханной силы купец на Дону из тебя взрастет! Глядеть, вчуже сердце мое атаманское радо!