В когтях германских шпионов - Николай Николаевич Брешко-Брешковский

Для Мары тянулось медленно время. От одного письма до другого. Полосы длительного молчания сменялись целым каскадом писем, которыми забрасывал ее Каулуччи. Ах, до чего ждала она этих писем!

Отцовский кабинет был "наблюдательным пунктом". Из окна виден был весь уходящий в перспективу двор, кончающийся воротами и калиткою. И какой желанной была фигура почтальона, дважды в день являющегося в усадьбу со своей туго набитой сумкой. Жадно подстерегала Мара каждый его приход. И когда мороз покрывал своим серебряным кружевом сплошь все окно, княжна, вспомнив детские годы, терпеливо дула тёплым дыханием своим в одну точку. И понемногу оттаивала изморозь, и, чтоб совсем оттаяла, Мара пальцами протирала небольшое круглое, с пятак, окошечко. И сквозь это окошечко она, как в овальной рамке, видела и весь двор, и калитку, и появлявшегося в ней почтальона, и, Боже, как он долго и нудно пересекал двор… Княжна бросалась на кухню, торопила почтальона, с посеребренными усами и бородою.

— Скорей же, скорей давайте…

И если это были только газеты или "чужие" неинтересные письма, разочарованная девушка сразу вся погасала. И по лицу этого "Меркурия" в неуклюжем форменном пальто научилась Мара угадывать, есть от "него" письма или нет. И если "да", почтальон расплывался в сияющую улыбку. Сам спешил забежать вперёд.

— Сегодня целых два, ваше сиятельство!..

В таких случаях она сыпала ему рублями чаевые.

Но вот проходит неделя, другая тянется. А об нём ни слуху ни духу. Ни звука, ни одной строчки. Мара истомилась, похудела. И как-то погасли японские зеленоватые глаза. Но все же упрямо, изо дня в день, утром и вечером, занимала она свой наблюдательный пункт, протирая "пятачки" в намёрзшем окне.

Почтальон смущался, и вид у него был виноватый, обескураженный. Долгое молчание офицера, почерк которого был наизусть им выучен, бил его по карману. Серебряный дождь рублей прекратился на целых три недели…

Целых три недели княжна мучилась неизвестностью. Даже письма братьев — она пробегала их обыкновенно со вниманием — наскучили ей, и она передавала их, не читая, княгине.

Утихли морозы, пошла мягкая оттепель, и громадное окно стало прозрачным и чистым. Как на ладони, весь двор и часть улицы. Но какой толк, если все эти выгоды наблюдательного пункта не приносили Маре желанных писем.

Сонечка забегала урывками. Похорошевшая, румяная с холоду, в красной вязаной шапочке и с лисьим боа.

— Сегодня два часа на лыжах бегала! А ты не бегаешь?..

— Нет…

— Напрасно! Это развлекало бы тебя… Давно имела письма?

— Давно… Очень давно… И забыла, когда!

— Ах, теперь я все по-ни-маю… — нараспев молвила Сонечка. — Теперь я все понимаю… Досадно! Вчера Имшин приехал с позиций!..

— Ну и что? — оживилась Мара.

— Ничего… То есть ничего интересного для тебя… Маркиза не видел и не имеет никакого понятия, где он, как он и что с ним… Я его первым же долгом спросила… Думала быть для тебя доброй вестницей… Но Имшин сам ничего не знает…

— Жив ли он… — с тоскою вырвалось у княжны.

— Что за глупости? Разумеется, жив!

— Ты думаешь?..

— Странный вопрос. Да, потому что было бы глупо, если б его… если б с ним что-нибудь случилось… Я уверена, что завтра ты получишь письмо, и все будет благополучно…

После некоторой паузы, Сонечка с эгоизмом влюбленной переходила на свое:

— Ах, Мара, я так счастлива, так счастлива! Даже боюсь!.. Боюсь, что его найдут здоровым, поправившимся и опять пошлют на эту несносную войну… А у него как раз прилив творчества. Он сочиняет оперу из какой-то индийской жизни… Хор баядерок, жрецы, факиры и магараджа… Помнишь роман, который мы собирались писать?

— Помню… — машинально, думая о другом и завидуя подруге, отвечала княжна.

— Как здоровье мамы?

— Ничего… Она у себя отдыхает… Получила письмо от Васи, волновалась, плакала и теперь отдыхает…

— А что пишет Вася?

— Не знаю… Впрочем, немножко знаю… Взял в плен какого-то важного офицера… И опять ему выйдет награда… Чувствует себя хорошо, здоров… Чего же больше?..

Мара подошла к окну и молча смотрела, прижавшись лбом к холодному стеклу. Притихла и Сонечка. Вынула из майоликового стакана с дробью гусиное перо, щекоча им свое румяное личико. Ей было не по себе. Было чувство неловкости перед подругой. И глядя на гибкую спину Мары, она услышала какой-то слабый крик, увидела, как вздрогнули её плечи и трепет передался всему телу.

Через двор шёл офицер в солдатской шинели. Рука его была на черной перевязи. Ближе и ближе видно лицо с крупными чертами и мефистофельской бородкой.

Княжна пошатнулась. Сонечка, бросившись к ней, схватила ее за локоть… У Мары подкашивались ноги, ослабела вся вдруг, и стало темно в глазах.

42. К новым радостям

Конца краю не было радостям. Ожила вся вдруг княжна, почувствовав около себя любимого человека.

Все свои дни, вечера, все свободное от перевязок время — перевязки отнимали немного — проводил Каулуччи у своей невесты. Да, невесты.

Об этом говорили, этому удивлялись. И было основание удивляться.

Каулуччи всегда такой надменный, замкнутый, к женщинам относившийся с каким-то сдержанным презрением, Каулуччи, за которым тщетно бегали мамаши своих дочек, богатых приданниц — этот самый Каулуччи женится на княжне Маре.

И, как всегда в таких случаях в бесконечных пересудах и завистливых сплетнях доставалось обоим. И жениху, и невесте.

— Княжна Тамара?.. Она очень мила, нет слов… Но, если уж говорить правду, что в ней особенного? Красива? Нет… Богата? Нет! Умна? Так себе… Звёзд не хватает с неба.

— А искусство завлекать мужчин? Это вы не ставите ни во что? — ядовито подхватывает чей-нибудь "доброжелательный" голос.

— Зато принесёт мужу свою добродетель… А это по нынешним временам плюс большой, в особенности, принимая во внимание, что барышни преспокойно устраивают выкидыши. А княжна, отдать ей справедливость, ловко водила мужчин за нос. Они на многое надеялись, а не получали даже самых обыкновенных поцелуев. В добродетели её вряд ли кто усомнится…

— Вы думаете? — слышалось чье-то змеиное шипение. — А эта её скандальная история с Гумбергом?

— В чём дело?

— Как в чём дело?.. Так вы ничего не знаете! Здесь еще, в Петрограде, у неё был с Гумбергом флирт… Да-да, был! Эти прогулки верхом в лес… Ну а потом, уже на войне, Тамара очутилась у него в плену. Вы понимаете, какой это был плен? Я думаю, они оба, и завоеватель, и