Слова, которые мы не сказали - Лори Спилман

Я глажу маму по спине.

– Не плачь. Теперь все хорошо. Ты хотела лучшего, поэтому так поступила. – Я сглатываю ком в горле. – И папа тоже.

Мама всхлипывает, поворачивается, вытянув шею, и смотрит на дорогу. Издалека до меня доносится шум машины.

– Боб возвращается, – кивает мама.

Глава 28

Меня охватывает дрожь. Момент, которого я боялась всю свою сознательную жизнь, настал.

– Я пойду.

– Нет. Останься.

– Лучше я подожду в машине, а ты объяснишь, зачем я приехала. Если он скажет, что мне лучше уехать, я так и сделаю.

Мама приглаживает волосы и вытаскивает из кармана тюбик помады.

– Нет, – говорит она, когда ее губы приобретают розоватый оттенок. – Боб тебя не вспомнит, – добавляет она, убирая помаду.

Такое объяснение меня озадачивает. Мама даже не пытается проявить деликатность. Значит, Боб забыл обо мне. Я для него умерла.

Вскоре к дому подъезжает рейсовый автобус. Мама работает уборщицей, а Боб водителем. И он вычеркнул из памяти дочь своей жены.

Автобус подъезжает к самому дому, и мама ждет, когда разойдутся в стороны гармошки дверей. И вот из салона выходит жилистый парень дет двадцати с наколками на руках. Кто это? Точно не Боб. И тут я замечаю, что он ведет старика. Тот с трудом переставляет ноги, опираясь на руку парня.

Мама выходит вперед и целует старика в щеку.

– Здравствуй, милый.

Я прижимаю руки к груди и с трудом сдерживаю крик. Боб? Нет, не может быть. Мама благодарит водителя и подставляет руку Бобу. Он пожимает ее и улыбается.

Я стараюсь понять, что общего у этого старика – даже ставшего ниже не меньше чем на шесть дюймов – и бравого широкоплечего строителя с веселым смехом, но вижу только незнакомого человека в зеленой рубашке с красным пятном на животе, сжимающего руку матери, словно пятилетний мальчик.

Через несколько секунд мозг подбрасывает мне варианты: он попал в аварию, он болен.

– Ты хорошая? – спрашивает он у мамы, будто впервые ее видит. Затем видит меня и улыбается. – Привет, – произносит он нараспев.

– Боб, ты помнишь Анну, мою дочь?

Боб хихикает.

– А ты хорошая?

Я медленно подхожу ближе. Сейчас он кажется мне маленьким и щуплым, а уши выглядят инородным телом на небольшой голове, делая его похожим на мистера Картофельная голова. На нем белые кроссовки и светлые брюки, затянутые ремнем, отчего на животе образуется пузырь. Все мои страхи исчезают. Вместо этого я чувствую жалость, печаль и стыд.

– Привет, Боб.

Он смотрит на маму, потом на меня и отвечает с улыбкой:

– Привет.

Мама обнимает меня за талию.

– Боб, это моя дочь. – Она говорит с ним как с ребенком. – Анна. Она пришла к нам в гости.

– А ты хорошая?

Внезапно я все понимаю. Мне известен диагноз Боба. Это Альцгеймер.

Боб сидит за кухонным столом и вертит в руках детскую головоломку, а мы с мамой готовим ужин. Я краем глаза наблюдаю, как он ощупывает пальцами изображение пожарной машины, размышляя, куда его пристроить.

– Все в порядке, милый? – спрашивает его мама и достает пакет из морозилки. – Домашние тосты с чесноком, – сообщает она ему. – Как ты любишь, да, милый?

Меня восхищает ее жизнерадостность и преданность мужу. Я не ощущаю ни боли, ни гнева. Мама выглядит счастливой оттого, что видит дочь, и я способна испытывать только восторг и никаких иных чувств. Зачем же я так долго откладывала нашу встречу?

Каждую минуту мама старается ненароком ко мне прикоснуться, будто проверяет, действительно ли я рядом. Она готовит спагетти, помнит, как я их любила. Обжарив в сковороде мясной фарш и лук, добавляет готовый соус для спагетти «Прего» и достает контейнер с уже натертым пармезаном. Единственное, в чем наши вкусы в еде совпадают, – это страсть к свежеиспеченному хлебу.

И опять я поражаюсь, насколько ее жизнь отличается от моей. Кем бы я стала, если бы осталась с мамой? Жила бы здесь, в Северном Мичигане, и готовила для своей семьи еду из банок «Шеф Бойярди»? Меня беспокоит главный вопрос: стала ли моя жизнь хуже или лучше из-за расставания с мамой?

Такое впечатление, что мы ужинаем в «Чак и Чиз». Мы с мамой разговариваем, а Боб время от времени прерывает нас, задавая одни и те же вопросы: «Ты хорошая?» или «Кто ты?». И говорит, что завтра пойдет на рыбалку.

– Он уже много лет не ловит рыбу, – объясняет мама. – Тодд каждый год ставит для него лодку у берега, и Боб просто сидит в ней.

Мы вспоминаем о том, что произошло за годы нашей разлуки. Мама рассказывает, что они переехали на север, когда Боб потерял работу мастера.

– Это было непростое время. Знаешь, потеря места его, конечно, расстроила, но вот расставаться с бейсбольной командой было куда сложнее.

Я с трудом заставляю себя задать вопрос, который мучает меня долгое время.

– А… то, что произошло… никак на нем не сказалось?

Мама вытирает рот салфеткой и подносит вилку со спагетти ко рту Боба.

– Ты помнишь миссис Джейкобс? Нашу соседку?

Я вспоминаю вечно брюзжащую старуху, называвшую маму «вульгарной».

– Она обо всем прознала.

Мама имеет в виду тот случай? Она узнала о том, что я натворила?

– Кто мог ей рассказать? Этот… инцидент произошел здесь, в трехстах милях от Блумфилд-Хиллз. Как она могла узнать?

Мама вытирает губы Боба и наливает ему стакан молока.

Почему она не отвечает на мой вопрос?

– Папа, – наконец решаюсь произнести я. Отец обо всем рассказал миссис Джейкобс. Он отлично знал, какая она сплетница, понимал, что та не сможет промолчать. Именно поэтому и рассказал ей. Причина в желании отомстить. – Ужасно, – произношу я, краснея. Господи, как же мне стыдно за все те последствия, что имел мой опрометчивый поступок. – И она донесла на Боба?

Мама наклоняется и гладит меня по руке.

– В некотором смысле это нам помогло, милая. Мы стали свободны. Мы уехали из Детройта и переселились сюда. У нас появился шанс начать все сначала.

– Почему Боб не стал здесь учить детей?

– Тогда всюду требовались опытные строители. Да и сейчас требуются. – Потупив взгляд, она отворачивается. – Жизнь – это компромисс, солнышко. Без сложностей не обойтись. Если бы Боба обвинили, он стал бы легкой мишенью.

Вот они, негативные последствия. Разрушительные последствия моих обвинений.

Я отставляю тарелку, не в силах проглотить больше ни кусочка.

Вечером мы сидим на веранде за домом. Я устраиваюсь на пластиковом стуле, мама подводит Боба к подвешенным к потолку качелям. Весной вечерами прохладно, и мама приносит нам по свитеру, а Боба укрывает пледом.

– Солнышко, тебе не холодно?

– Нет, спасибо.

– Это место было твоим любимым, правда, милая?

– О да.

Я смотрю, с какой любовью она заботится об этом подобии человека, которого называет своим мужем. А ведь это требует немалых жертв. Я вспоминаю, каким папа был в пятьдесят четыре года. Он путешествовал по миру, пять раз в неделю играл в гольф. У него были деньги, здоровье и Джулия. Почему все так несправедливо? Мама тоже должна была путешествовать и наслаждаться жизнью. Вместо этого она ухаживает за больным мужем, который не всегда ее узнает.

– Кто это? – неожиданно спрашивает Боб, указывая на меня.

Мама вновь начинает ему объяснять, но я ее перебиваю:

– Позволь я. – Я поднимаюсь с места и делаю глубокий вдох. – Я проехала тысячу миль, чтобы извиниться. Конечно, все не так, как я себе представляла, но я обязана это сказать.

– Милая, ты ничего не должна.

Я не обращаю внимания на слова мамы и подхожу ближе к Бобу. Мне следовало взять его за руку или обнять за плечи – дать понять, что я не враг ему. Я ненавижу себя за это, но не могу к нему прикоснуться. Даже сейчас, когда Боб в таком положении, мне тревожно даже находиться рядом с ним. Интересно, это реакция подсознательная или укоренившаяся во мне благодаря отцу?

– Кто она?

– Я Анна, Боб, – говорю я. – Ты меня помнишь?

Он кивает и улыбается.

– Да-да.

Нет, он не помнит.

Наконец я перебарываю себя и беру его руку. Она холодная, под кожей, покрытой пигментными пятнами, залегли вены, вздувшиеся и похожие на червяков.

– Однажды я тебя очень обидела. – Я чувствую, что у меня начинает щипать в носу.

– Ты хорошая?

– Нет, – говорю я. – Совсем не хорошая. Я обвинила тебя в плохом поступке. Очень плохом.

Он отворачивается и смотрит на деревья, но руку все же не вырывает.

– Послушай, – говорю, и губы начинают дрожать. Неожиданно для меня это звучит так, будто я злюсь.

Он смотрит на меня, как ребенок, которого незаслуженно наказали. Слезы катятся из моих глаз, и я смахиваю их ладонью. Боб удивленно распахивает глаза.

– Я приехала извиниться перед тобой. – Мой голос дрожит.

Мама встает рядом и гладит меня по спине.

– Может, не стоит, милая, – приговаривает она.

– Я обвинила тебя в том, что ты меня трогал. – Слезы заливают щеки, но я уже не пытаюсь их вытереть. – Я ошиблась. Ты хотел мне помочь, а я… Я знаю, ты и не думал…