Шея жирафа - Юдит Шалански

– Вы, наверное, сейчас много контрольных работ пишете?

Эрика подняла голову, посмотрела на нее. Конечно, сбита с толку.

– Да, – неуверенно.

– Вы все повторили?

Эрика была ошарашена. Она тоже. Что это было? Зачем она это сделала? Ни слова больше. Смотреть в сторону. Наружу. За окно. Высунуться за окно. Кровь, тихо! Что это с ней такое? Да ничего. Она ничего не сказала. Не выдала себя. Ехать дальше. Все дальше. Это все совершенно нормально. Да что нормально-то? Ну, все. Как спариваются улитки. Это длится целую вечность. Молодые забираются на старых. А потомки затем на тех, которые когда-то были молодыми. Молодые со старыми. Они все – гермафродиты. Водораздел проходит не между полами, а между молодыми и старыми. Что теперь о ней подумают? Странно, как тихо. Затишье перед бурей. Скорее, после бури. Никто ничего не подумал. Дженнифер и Кевин дремлют. Саския сняла наушники и прилизывает свою гриву. В дороге. Каждый день. Все они ходят в школу. А что Эрика? Просматривает материалы по биологии. Во всяком случае, она не глупа.

Указатель населенного пункта при въезде в город. Почти приехали. Сон сегодня ночью. Все происходило в столовой Дарвиновки. Помещение казалось огромным. Полностью из стекла. Залито светом. Как зал вылета в аэропорту. Но стол для учителей стоял, где обычно. За ним все места были заняты. Незнакомыми коллегами. Поэтому она пошла к другим столам, за которыми сидели ученики, а может, это были пассажиры, было не совсем, понятно. И только когда Инга села за стол, она увидела, что напротив нее сидит Эрика. Она выглядела совсем взрослой. Казалось, Эрика ее не замечает. Но под столом, она прижалась коленом к ноге Инги. Очень крепко. Чего только не приснится.

Класс снова сидел в темноте. Всеобщее сумеречное состояние. Серые силуэты на фоне голубых оконных стекол. Включить свет. Люминесцентные лампы задребезжали. Вот эту, впереди слева нужно заменить, слишком долго зажигается. Яркий лабораторный свет. Начало трудового дня. Встали.

– Доброе утро.

Громко и уверенно.

Слабое эхо. Зажмуренные глаза.

– Садитесь.

Начали передвигать книги и тетради, искать ручки. Пройдет какое-то время, пока они все разложат по местам и скрестят руки на партах, как она их приучила.

– Тетради и книги убрали.

Прозвучало слишком мягко. Вопреки ее желанию.

Теперь уж точно все проснулись. Распахнутые глаза. Неприкрытый ужас. Шоковое оцепенение. Не ожидали. Как обычно, начались вздохи, скулеж, непременные собачьи взгляды, пока она раздавала листки с заданиями. Только Эллен и Якоб не пикнули, приняли новость без всяких возражений. А Эрика и глаз не подняла. Даже Анника казалась неуверенной, чуяла, чем грозит контрольная ее среднему баллу. По полной программе. Всего неделю назад она раздала им предыдущую контрольную работу. Строение и функции клеточного ядра. Центр всего сущего. Улица с односторонним движением, ведущая от наследственной информации к протеину. Вот где клеточное ядро зарыто. И результаты были вполне себе ничего. Четыре тройки, с минусом, пять троек, две четверки, одна пятерка. А. теперь извольте исполнить произвольную программу. Мы же здесь не развлекаться собрались, не время убивать. Здесь нужно показывать результаты. Как и везде. Внезапная, контрольная работа – ближе всего к реальной жизни из того, что может предложить школа. Это подготовка к реальности, к безжалостной смене неожиданных событий. Плохо, что даты выпускных экзаменов известны заранее. Было бы гораздо лучше проводить их неожиданно. Устроить такую большую лотерею для всех неудачников. Где выигрыш – экзаменационный билет в запечатанном конверте. А еще лучше – выбирать кандидатов по жребию и вызывать их с урока по одному в течение всего учебного года. Написать работу на высокую оценку после долгой подготовки – тут большого ума не надо. Нужно нарушать рутинную смену фаз передачи знаний и контроля маленькими тестами. Иначе получишь собак Павлова. А ведь в жизни никто им звоночком не позвонит.

– Только так можно проверить, кто слушал на уроках внимательно. На пути от кратковременной памяти к долговременной теряется немало информации.

В увещеваниях больше не было необходимости. Они уже сдались. Испуганно корпели над заданиями и постоянно поднимали ищущий, взгляд. На нее и в окно, на черные ветви каштанов. Но там тоже не было ответов. Все это лишь спектакль. На самом деле они счастливы, что от них наконец-то потребовали приложить усилия. Всем животным нравится, когда над ними доминируют. И они не исключение. Наконец хоть что-то. Луч света, осветивший их жалкое существование. Мучительное, но возвышенное чувство, и дневная доза адреналина. Колотящиеся сердца у нее в руках. Да, дети, это жизнь. А жизнь четко подразделяется. На скрытые причины и внешние проявления. Труд тяжелый, хлеб сухой. Все очень просто. Чем больше от них требовать, тем большего они добьются. Желание достичь результата заложено в природе человека. А от законов природы не уйти. Только конкурентная борьба поддерживает в нас жизнь. От завышенных требований еще никто не умер. Наоборот. А вот от скуки можно и умереть.

Еще раз пройти по рядам. От шкафов к окну. Монстеру не мешало бы полить. Пять вяло свисающих пыльных пальцев. Удивительное растение. Видимо, упрямый рост – тоже одна из форм борьбы с недостаточным уходом. Хотя это не новость. Может, это даже самая эффективная форма. Кажется, она и правда цепляется за жизнь. Все растет и растет. Без остановки. Только цвести в этих широтах не будет. Скоро выпадет первый снег. Умеренная климатическая зона. Четыре времени года, как полагается, а не только солнечные дни. И редко когда такой дождь, как на калифорнийском побережье. Как кстати был тогда дождь. После их тура по пустыне. Небо наконец-то снова затянуло облаками, Тихий океан стал матово-серым. Коричневые пеликаны, как камикадзе, срывались в море. У кромки воды молодые песочники с длинными загнутыми клювами бегали вслед за волнами. По берегу ходили мужчины с металлоискателями. Казалось, в этой стране все всё время что-то ищут. И пальмы выглядели не так, как по телевизору, это были совершенно растрепанные засохшие пальмы. А здесь? Солнце не показывается вот уже несколько дней. Это уже стало предметом обсуждения. Но мы же не растения. Так однажды сказала Клаудия, поднимая наконец-то вечно опущенные жалюзи в своей комнате. Годами она сидела во второй половине дня в темноте. Инцистирование до достижения стадии взрослости. Конечно, люди не растения, но Клаудия была похожа на личинку. Бледное, тонкокожее, худое существо. Призрак. Да еще эта ужасная музыка. Тлеющие ароматические палочки. Исписанные блокноты. Дневники с замочками. Спрятанные ключи. И повсюду пыль. Как будто кто-то умер. Все это еще хуже, чем уроки религии. Клаудия не была растением, она была животным. Немым и беспокойным.

Дальше по рядам. Контроль необходим. Кто-то вздохнул. На кого опять Том похож. Бесформенный мешок. Лаура прижимается грудью к краю стола. То ли нервничает, то ли важничает. Кевин начеку. Кольцо в носу на расстоянии едва ли ладони от листка, осторожные повороты головы. Готовится списывать. Но Фердинанд сидит слишком далеко. Расстояние между ними больше, чем любая индивидуальная дистанция.

– Кевин, можете не стараться. Почерк Фердинанда даже я не могу разобрать.

А откуда, собственно, эта монстера? Может, подарили? Но кто? Времена, когда учителям дарили подарки, давно прошли. Рук не хватало, чтобы удержать все букеты в День учителя. Двенадцатого июня. Чудесное время. Все цветет. Больше всего пионов. В учительской – море цветов. Предписанные жесты тоже чего-то стоили.

А вот и Якоб, этот изнеженный очкарик. Прямая, как свеча, спина. Как у конфирманта. Первое же задание пропустил. Это даже не наглость, это провокация. Ему абсолютно все равно. Он покончил со своей жизнью еще до того, как она началась. Смирился со всем, с контрольными без предупреждения и со строгими оценками. Его все это совершенно не волнует. Он в точности, как его отец, уютный господин, с бородкой правозащитника и. в очках без оправы. Не только близорукость передается по типу доминантного наследования. Демонстрация характеров на каждом родительском. собрании… Главное правило наследования: если дети ужасны, значит, родители еще ужаснее. У них уже в полной мере оформились те качества, которые в их потомках пока еще тихо дремлют. Сумасбродная мать Табеи. Само собой, мать-одиночка. И какая только муха ее укусила. Постоянно всех перебивает. Утверждает, что каждый ребенок – это совершенно особый индивидуум, но прежде всего – ее ребенок. Да что вы говорите! Жалкая попытка повысить значимость собственной неудавшейся жизни за счет менее неудавшегося потомства. Вперед, в атаку. Ребенок – это ее капиталовложение. Наследственный капитал – единственная инвестиция в будущее. Все надеются, что новая комбинация собственных генов окажется более удачной и свет этого успеха озарит дарителей. Особенно если второй носитель наследственной информации сделал ноги.