Милосердие палача - Виктор Смирнов

– Ладно! – Слащев махнул рукой. – Мы все-таки на свадьбе. А на свадьбе всегда горько… Очень горько!

И Наташа вновь ощутила полынный запах барсуковских усов. У нее закружилась голова.

– В гибельную компанию ты попала, девочка, – сказал Наташе Слащев. – Мы – последние рыцари России, и судьба наша определена. Но ты надейся на нас. В нужный момент мы вытолкнем тебя из нашей среды, как из глубины моря, на поверхность. Ты должна жить.

Они пили еще долго. Прекрасное вино из Шабы кружило головы, но не лишало рассудка.

Наконец Слащев решительно встал и обнял Барсука.

– Вообще, Славка, не всегда жизнь заканчивается смертью, иногда – свадьбой, – и захохотал.

– А белье из Мелитополя замечательное, – сказала, прощаясь, Нина Николаевна. – Ах, как жаль, что я не могу надеть такое…

– К сожалению, все мелитопольские склады оказались разграбленными еще в девятнадцатом Марусей Никифоровой и Витольдом Бжостеком. И это белье последнее, – сказал Слащев, услышав реплику жены. – Когда мы их поймали…

– Яша! – воскликнула Нина Николаевна. – Ну не надо!

Они уселись в автомобиль, и тут же появились на своих скакунах конвойцы, вытирая жирные усы после баранины, которой угощали их артиллеристы. Уже темнело.

Нина Николаевна обняла Наташу.

– Не печалься, девочка, – прошептала она в ухо. – Эта жизнь по-своему прекрасна. Правда. Что толку, что я – «юнкер»? Это не спасает нашу сестру от вечной судьбы… – Она погладила себя по животу. – Ну и пусть… Пусть! Вопреки всему!

Вечером Наташа попросила у фрау Эльзы клеенку, мыло и таз с горячей водой. Немка понимающе закивала головой:

– О, я-а! – и заулыбалась.

– Что ты собираешься со мной делать? – настороженно спросил Барсук.

– Мыть, мой господин. Ты бы посмотрел на себя, когда тебя перебинтовывали.

– По плавням шастали, – попробовал было оправдаться Владислав. – И что же, будешь меня раздевать?

– А ты что же, будешь ложиться на брачное ложе одетым? – в свою очередь спросила Наташа, очень осмелевшая после вина.

Она расстелила на кровати клеенку и приготовила все, что нужно. Она знала, как моют раненых в госпиталях. И была решительно настроена. Зажгла две плошки, после чего принялась стаскивать с господина полковника сапоги, кавалерийские шаровары и, путаясь в штрипках, его исподнее.

Даже при свете плошки было видно, как покраснел Барсук.

– Слушай, Слава, а ведь я до сих пор не знаю, сколько тебе лет.

– Двадцать три, – отвечал полковник. – Я в восемнадцать вольноопределяющимся прибыл на Северо-Западный фронт…

– Ну вот… А мне – двадцать шесть. И я – твоя жена. Слушайся меня.

– Ты еще не вполне моя жена…

– Кажется, буду… Лежи спокойно.

Она вымыла его и вытерла полотенцем, ощущая себя и женой, и матерью, и медицинской сиделкой.

Потом, когда они легли вместе, забравшись под необъятную жаркую перину и ощутив свою обособленность от всего мира, так необходимую им, она призналась, уткнувшись лицом в крепкую шею своего двадцатитрехлетнего полковника:

– Но… ты знаешь… у меня этого еще никогда не было…

– У меня тоже, – вдруг как-то по-детски, едва не всхлипывая и слегка дрожа телом, ответил храбрый артиллерист. – Ты знаешь, я ведь без перерыва или на войне, или в госпиталях…

– А я, наверно, просто синий чулок. Влюблялась, но… но в меня не влюблялись. Так сильно, как я бы хотела. И потом, я из тех, кто ждет до свадьбы…

Они разговаривали шепотом, укрывшись периной, между тем как их тела изучали друг друга, привыкали.

– Пусть это будет неспешно… и нежно… и не так, как на фронте, – сказала Наташа. – А как в мирной жизни, когда впереди столько времени… непредставимо много, вечность.

– Да-да… Да!

Они продолжали шептать что-то несвязное, понятное только им обоим, между тем как губы и пальцы узнавали все больше и больше, объединяя их и делая неизбежным и радостным полное соединение. Ничего не было вокруг, кроме этого пухового балдахина над головами, и немецкого домика, где ставни с сердечками, и огромной степи под еще более огромным, потемневшим, уходящим куда-то в необъятные дали небом.

Глава двадцать седьмая

Слащев возвращался в Каховку в благодушном настроении. «Юнкер Нечволодов» давно не видела его таким. Даже перестала подрагивать правая нога, которая, с тех пор как бедро изодрал осколок, стала барометром генеральского состояния.

Автомобиль мягко подпрыгивал на ухабинах, извергая тучи пыли. Пыль накрывала даже рассыпавшийся по краям шляха конвой и уплывала в темноту.

Нина положила руку Слащева на свой выпуклый живот.

– Я им завидую. Жалко, что свадьба – всего один раз, – сказала она. – А потом тоненькая девочка превращается в какой-то неповоротливый кокон и уже не может дать ничего из того, что так утешало молодого генерала…

Яков Александрович погладил ее по животу.

– Все это так не ко времени, – сказала она.

Его радовало и тревожило состояние «юнкера». Нина привыкла сопровождать его во всех походах и боях и вот сейчас, не выдержав и словно почувствовав перемены, происходящие не только в его генеральской карьере, но и во всей кампании, она оставила тихую жизнь в Севастополе и, не спросясь, прибыла под Каховку.

Яков Александрович однажды уже был женат, свадьбу сыграли перед самой войной, в четырнадцатом. Женился он на милой, очаровательной барышне, дочери своего тогдашнего командира генерала Козлова Софочке. Софочка была очень домашним существом, в пятнадцатом она родила ему дочь Веру и писала письма о семейных празднествах, рецептах пирогов, женитьбах знакомых и прочих новостях и мелких радостях.

А он, тогда еще капитан, награжденный всеми существовавшими в империи наградами и Георгиевским оружием, пять раз целованный осколками мин и снарядов, с головой ушел в войну, в свой батальон, полк, затем – в дивизию.

Воспоминания о свадьбе, о милой девушке, потом – жене стали туманным и сладостным, лишенным зримых черт розовым облачком.

Ему нужна была другая женщина, из тех, которых называют боевыми подругами, яростная, преданная, до конца понимающая его единственное дело, умеющая стрелять и рубить.

Такая встретилась ему только в восемнадцатом, в самое тяжелое время, когда он мотался начальником штаба в корпусе у Шкуро. Она явилась, переодетая юнкером, подобно кавалерист-девице Дуровой, сразу сказала:

– Мои ближайшие родственники – у красных, я хочу доказать, что Нечволодовы состоят не только из предателей!

Юнкер! А форма никак не могла скрыть девичьей стати, хоть была Нина худа и тонконога в свои восемнадцать. Но в седле сидела отлично и шашкой рубила лозу и глиняные бабки с настоящим кавалерийским оттягом. Режущим ударом. Он сказал тогда: